Николетта погрузилась в сон почти сразу, мечтая об Италии. Ей приснилось, как она гуляет по улочкам Неаполя, как улыбается прохожим. Один из проходивших мимо нее юношей остановился и подошел к ней близко, дотронувшись до ее груди сначала несмело, потом захватил ее груди в руки и прижал ее к стене. Николетта испугалась, но люди шли мимо них, словно ничего особенного не происходило. Юноша уже не так грубо начал гладить ее лицо, щекоча ее легкими прикосновениями. Николетта оглядывалась по сторонам, сгорая от стыда перед остальными, и в то же время не делая ничего, чтобы прекратить ласки. Юноша смелел, и его прикосновения становились более навязчивыми и ощутимыми… Народ сразу куда-то пропал, она оказалась один на один с этим парнем, и он уже рвал на ней рубаху, стаскивая ее с плеч.
Николетта проснулась от страха и тут поняла, что кто-то крепко держит ее и на самом деле срывает рубашку с ее плеч. Она закричала, но нападавший зажал ей рот и, наскоро сорвав рубаху, запихнул кусок тряпки ей в рот. Его ладони ласкали груди сопротивляющейся девушки, обжигали живот. Он прижал ее к кровати всем телом, раздвигал ей ноги и, наконец, одолел ее сопротивление. Николетта билась под ним, не в силах ни сбросить его, ни ударить. Он привстал, тяжело дыша от возбуждения, руками он крепко держал Николетту, расстегивая урывками штаны. Дальше Николетта не хотела даже вспоминать и открывала от страха глаза, потому что ей казалось, что он все еще на ней. Она бессознательно вздрагивала, просыпалась, плакала и снова погружалась в сон. Донна Анна тоже спала урывками, просыпаясь вместе с Николеттой, чтобы успокоить и утешить ее.
Донна оставила Николетту спать, сама же поднялась с трудом. У нее была беспокойная ночь, но времени отсыпаться не было – теперь, когда Николетта не сможет ей помочь, донна оставалась совсем одна перед суровой реальностью.
По совету своих баронов и вполне осознавая, что иного выхода у него нет, Людовик ІХ решил снять осаду с Мансура и вернуться в старый лагерь, на другой берег реки, чтобы оттуда предпринять попытку вернуться в Дамьетту. Было раннее утро 5 апреля 1250 года.
Сначала решили перевозить раненых, послав предварительно отряд для защиты старого лагеря. Вместе с ранеными начали переезжать ремесленники и обозы с остатками продовольствия. Донна Анна руководила перевозкой больных, оставив тяжелораненых напоследок. Все, кто мог идти, шли, кого-то несли на носилках. Донна зашла проведать де Базена, почти не надеясь застать его в живых. Рыцарь не приходил в себя, но пульс был ритмичным, жара не было, и донна начала питать робкую надежду на его спасение.
Катрин стало лучше к обеду, и она вместе с детьми сама переехала в лагерь по деревянному мосту. Николетту Анна будить не хотела, и Вильям Уилфрид, узнав о произошедшем, перенес девушку через мост на руках, прикрыв ее от солнца одеялом. Никто не спрашивал о Николетте, тогда почти все были больны, и никто не удивлялся состоянию служанки. Анна вдалеке заметила Анвуайе, и ее передернуло от отвращения и ненависти к нему.
– Как несправедливо, что Господь отвернулся от нас, – тихо приблизившись к наблюдающему за переселением лагеря архиепископу, пробормотал капеллан. Де Бове слегка повернулся к нему, продолжая наблюдение. Капеллан, осмелев, добавил: – Я уже не верю в чудо победы армии Креста…
– Возможно, капеллан, подобные чудеса случаются очень редко…
– Но ведь Бог спас эту женщину! Почему Он не хочет спасти тех, кто умирает за Его имя! – капеллан ожидал взрыва негодования де Бове, его высказывания в адрес донны, но архиепископ лишь горько улыбнулся.
– Возможно, она заслужила это чудесное спасение, а мы нет…
Капеллан удивленно покосился на архиепископа, не веря своим ушам. Он не мог допустить мысли, что тот смирился и не предпримет попыток избавиться от донны. Скорее всего, это лишь временная передышка или же архиепископ замышляет грандиозный план. Де Бове наблюдал за бегающей между рядами носилок фигуркой женщины с покрытой белым покрывалом головой и понимал, что она сама не осознает до конца, что стала значить для войска. Он знал, что многие добавляли к своим знаковым рисункам на гербах белую голубку в честь того, что присутствовали при чудесном спасении донны. «Чистая Донна» значила для них слишком много, и он был бессилен перед ее властью.
Ближе к полудню начали движение повозки с оружием и вещами рыцарей, потом двинулись арбалетчики, дальше рыцари стали переходить мост группами, под присмотром командиров. Все понимали, что это отступление, и унижение их было так сильно, что погруженные в себя рыцари не обращали внимания на сарацин, появившихся на горизонте.
– Мой господин, – упрямо повторял Бейбарс, снова заставляя себя кланяться султану, – нужно нападать сейчас.
– Нет, – покачал головой Туран-шейх, – мы подождем. Пусть уйдут в лагерь.
– Мы упускаем момент, – дрожа от гнева, упрямо повторил Бейбарс.
– Мы ждем его, – поправил его Туран-шейх и лениво отослал жестом вон.
