«Какая же я сильная, – удивлялась я про себя, – я, маленькая, избалованная, болезненная и капризная девочка, я оказалась сильнее самой себя! А может, это не во мне сила? А в духе донны? и я не могу сказать, донна ли я еще, или уже Ольга… А по-моему, я уже никто – просто бинтующая машина…»
Катрин совсем ослабла. Донна пришла к ней только под вечер – за весь день она лишь раза два просыпалась, Николетта кормила ее, и она снова погружалась в глубокий и тяжелый сон. Когда донна вошла в шатер Уилфридов, Вильям собирался на ночной дозор и стоял возле ложа Катрин, озабоченно поглядывая на нее. Заметив входящую Анну, он бросился к ней.
– Ты слышал про де Базена? – спросила вполголоса Анна, помогая Вильяму застегнуть доспехи. Уилфрид кивнул и, поцеловав на прощание донну, прошептал ей:
– Завтра король хочет вернуться в старый лагерь. Попробуем прорваться к Дамьетте – это наш единственный шанс.
– Хорошо. Иди, не волнуйся, – поймав его взгляд, брошенный на тяжело дышавшую во сне Катрин, сказала донна, – я побуду с ней.
Донна прикрыла Катрин получше и впервые за день присела. Она погасила все светильники, оставив только свечку, чтобы не заснуть. Она пыталась вспомнить, какое сегодня число, но могла уверенно сказать лишь, что было начало апреля. Постепенно она погрузилась в дрему, прилегла на ложе Вильяма и расслабила свое уставшее тело. Мышцы болели, словно ее весь день били, ноги и руки от изнеможения ныли. Донна очнулась лишь когда ее тихонько стала будить Николетта, которая пришла, чтобы сменить ее.
– Идите спать, донна, – низко наклонившись к своей госпоже, прошептала девушка. – Дети спят. Я расстелила вам постель. Идите, отдохните… Я посижу…
– Нет-нет, – торопливо прошептала сонная Анна, не желая открывать глаз. – Иди, Николетта, отдохни, ты сегодня целый день дежурила…
– Донна, я посижу. Идите к себе. Я уже и постель сюда принесла, – Николетта настойчиво продолжала будить Анну.
– Ложись в мою постель, – прошептала Анна. – Иди, Николетта. Я немного посплю и поменяю Катрин простыни, не беспокойся ни о чем. Доброй ночи.
– Доброй ночи, донна, – сдалась Николетта. Она проверила Катрин, прежде чем выйти, и нашла, что жар спал. Николетта затушила свечку и накрыла донну покрывалом.
Донна Анна гуляла по изумрудно-зеленой траве, радостно погружая обожженные в песках Египта ступни во влажную от росы зелень. Высоко в деревьях пели птицы. Было нечто невероятно резкое и прекрасное в проплывающих облаках фиолетово-синего цвета, в яркой блестящей зелени повсюду. Она не видела вокруг цветов – только трава и листья бесконечно сочного цвета. Она плакала от счастья, глядя вокруг, сердце болело от невероятного восторга. Она была одна… наконец-то одна, и больше никто не отвлекал ее от себя и мира. Она нагнулась и начала искать рукой в мокрой листве, словно пытаясь нащупать нечто. Вскоре ее пальцы обнаружили маленькие шарики, она подняла один, за ним потянулись остальные. Это были изумруды на золотой нити, семь маленьких камушков. Они казались довольно бледными по сравнению с бушующей зеленью деревьев и лугов. Донна подняла их и посмотрела на камни на фоне неба. Постепенно светло-зеленые камни начали розоветь, потом краснеть и, наконец, приобрели багровый оттенок. Они напоминали раздувшиеся брюшки напившихся крови насекомых.
Донна Анна почувствовала, как подул ветер, посмотрела по сторонам и была поражена внезапной переменой: листья на деревьях краснели и облетали, трава тоже приобретала ржавый оттенок. Листья, наливаясь кровавым цветом, кружили в воздухе вокруг и постепенно прилипали к ее одежде. Они были влажными, холодными, прилипая, отлетали с трудом. Их становилось больше, они облепляли ее со всех сторон, донна пыталась сбросить их с себя, но они все засыпали ее… Она боролась, но уже ничего не видела – все вокруг было застлано листьями. Она соскребала их с рук и замечала, что руки ее в крови, и понимала, что листья красны от крови.
Задыхаясь, потому что листья закрывали ее лицо, она наконец начала кричать от страха и удушья, хватая ртом воздух, но листья забивались в рот, оставляя после себя солоноватый привкус на губах. Она срывала их с себя, крутясь на месте, бессильная и испуганная, вытаскивая и вытаскивая кровавые соленые листья изо рта.
Она мотнула головой и очнулась от движения. Во рту у нее оказался уголок простыни, она выплюнула его, с трудом оторвала тяжелую голову от постели. Нижняя губа болела – она пощупала ее и поняла, что она припухла, должно быть, она укусила себя во сне. Глаза донны болезненно слезились, но она не спешила их открывать, потому что знала, что кругом еще темно. Все тело болело, она была разбита, малейшее движение давалось с трудом. Она провела рукой по волосам, по лицу, словно желая удостовериться, что к ней не прилипли листья. Оперевшись руками о постель, она приподнялась.
