Но с момента, как матросы обрубили канаты, связывающие их с берегом, Катрин Уилфрид потеряла связь со своими друзьями, и об их судьбе она могла только догадываться.
Донна бросилась назад к раненым, потому что иного выхода не было. Она увидела, как отходит от берега галера легата, и решила вернуться к больным. Там уже организовался отряд сопротивления. За собой она услышала приближающийся топот копыт. Оглянувшись, она увидела сарацина, мчащегося на нее с саблей наголо. Донна бежала как могла быстро, от страха у нее пульсировало в ушах, и она ничего не слышала, кроме этого хлюпающего звука.
Раз…два…три… – словно отсчитывало ее тело секунды стремительно убегающей, как песок сквозь пальцы, жизни. В глазах темнело, и она чувствовала, что ноги уже сдаются, подкашиваясь. Она налетела на укрепление вала и, прижавшись к этой стене, зажмурилась, покорно приготовившись умереть. Лошадь неслась прямо на нее, воин уже занес руку с саблей, но в этот момент на него налетел рыцарь на коне. Услышав звуки борьбы, Анна приоткрыла глаза. Рыцарь и сарацин яростно дрались друг с другом, но у нее не было ни малейшего желания наблюдать за битвой. Поднявшись на ноги, она побежала в дозорные башни – единственное казавшееся ей надежным место. Кто-то на лету подхватил ее под мышки и посадил к себе на коня. Анна обернулась: Матье де Марли улыбнулся ей.
– Донна, вы должны бежать на другой берег, – сказал он ей, обнимая за плечи.
Но с другого лагеря по мосту неслась кавалькада бешеных рыцарей, тесня мусульман прочь. Кое-как удалось организовать защиту лагеря, куда перебрались все отряды. Донна вернулась с Матье назад к пристани.
Это было поле павших, где в воздухе веял запах крови и царило безмолвие. Люди говорили вокруг, но было тихо, звенящая мрачная тишина повисла над разваленными палатками и сломанными навесами. Донне помогли спуститься с лошади. Она вышла из толпы окружавших ее рыцарей, и у нее перехватило дыхание от увиденного. Тела больных и раненых, рядом с которыми она проводила бессонные ночи, которым бинтовала раны, уговаривала и шутила, кормила с ложечки и давала лекарства, теперь лежали перед ней бездушной грудой. Не было их голосов, жалоб, упорства – все растворилось в потрескавшейся от жары земле. Люди, в которых она вложила столько сил и времени, были мертвы. Их тела валялись на песке, свешивались с носилок, лица все еще молили о пощаде, а руки тянулись за помощью… Она чувствовала себя гончаром, который, оставив на минуту свою лавку, по возвращении обнаруживает, что вся посуда перебита, и все его труды – это лишь груда черепков.
– Робер… Гоше… Жан… – она шла мимо скорченных тел, с трудом узнавая исковерканные смертью лица.
Матье де Марли вдруг подумал, что она помешалась.
– Герцог, – обратился он к уставшему герцогу Бургундскому, которому Вильям Уилфрид помогал снять шлем, – поговорите с донной.
Потухший взгляд герцога вспыхнул:
– Она здесь? – спросил он и тут же увидел одинокую фигуру, идущую среди убитых.
– Галера легата вернется? – спросил сир Уилфрид у де Сержина. Но тот лишь пожал плечами.
Донна надеялась, что кто-нибудь из них еще жив, и хотя все ее лекарства были на галере, она верила, что сможет помочь, лишь бы хоть кто-нибудь из них дышал… Но чем дальше она продвигалась, тем яснее понимала, что все они мертвы.
В голове у нее звучал церковный хор. Она молилась за них, молилась за тех, кто был жив, молилась за себя. Наконец, облегчая муки, по щекам полились слезы. Грудь разрывалась от рыданий, но вместе с ними уходила горечь поражения. Она все время проигрывала смерти.
– Донна… – послышалось позади нее, и она обернулась. Герцог взял ее руку и прижал к груди.
– Слава богу, – вырвалось у нее. – Вы живы…
Она не понимала до этого момента, что так сильно волновалась за него.
– Чем я могу утешить вас? – слезы донны, заливавшие ее загорелое лицо, причиняли боль герцогу.
Она прикрыла глаза, словно наслаждаясь тем, что слышит его голос, и прижалась лбом к его плечу, позабыв о приличиях, желая лишь его подержки.
– Пойте, мой друг, – сказала она, не замечая его удивленного взгляда, – пойте.
Он хотел обнять ее, но не посмел, хотя и поднял было руку. Потом, преисполнившись гордости оттого, что эта женщина находится рядом с ним, он запел:
– Я на пороге двух миров
Из царства солнца в царство снов
Готов я перейти –
Любовь моя, прости!
Здесь будет ночь и будет день,
А для меня там только тень,
Отныне нам не по пути –
Любовь моя, прости!
Не плачь и зря не упрекай
Жестокую судьбу.
Запомни же и передай,
Что я сейчас скажу:
Я оставляю седину
Мальчишкам озорным,
Чтоб стали мудрыми они
И верили седым.
Я оставляю горечь слез
Родной стране своей,
Чтоб оросить сады из роз
И ночь рассеять в день.
Я так хочу, чтоб голос мой
Звучал в садах ночных,
Влюбленных не прося домой,
Даря покой и мир.
А слугам оставляю я
Богатство и дома –
Не проклянут они меня
В покое никогда.
Ты спросишь, милая моя,
Что я отдам тебе?
Останется, как пыль тонка,
Лишь память обо мне.
В молитвах искренних своих
И в радуге из снов
Меня без слез ты помяни,
Покой душе моей верни,
Прости, моя любовь!
