Не успел он произнести это слово, как Сюнгаку изо всех сил закивал головой и со словами «Как я рад! Как я рад! Поспешу поделиться своей радостью!» вскочил и выбежал в другую комнату, где его ожидал не только Итакура Кацукиё, но и Генерал-губернатор Киото Мацудайра Катамори, который в большом беспокойстве прибыл к Ёсинобу, забыв о своей болезни. Был здесь и младший брат Катамори, командующий киотосским гарнизоном Мацудайра Садааки.
Сюнгаку быстро пересказал собравшимся свой разговор. Все переглянулись и облегченно вздохнули. Несмотря на то, что аргументы Ёсинобу во многом оставались непонятными, было ясно одно: окончательно от поста сёгуна он не отказывается. По крайней мере, именно таково было общее мнение присутствующих.
– А, может быть,.. – пробормотал простоватый Мацудайра Катамори, – может быть, господин Сюнгаку прав, и он действительно этот… как его… «шуруп»?
Итак, Ёсинобу обещал стать главой дома Токугава – но и только.
Положение запутывалось. Со дня смерти Иэмоти прошло уже семь дней. Ёсинобу не был сёгуном и потому возглавить дом Токугава не мог. Точнее, формально мог, но прецедентов тому не было. К тому же он все еще находился в Киото, и не было никакой возможности провести соответствующую церемонию, каковая по правилам могла проходить только в сёгунском замке в Эдо. А в силу сложившихся обстоятельств церемонию нужно было проводить в усеченном виде…
Измученный всеми этими сложностями, Итакура Кацукиё, самый крупный из оставшихся у власти чиновников бакуфу, обратился за советом к Ёсинобу. Тот, как ни в чем ни бывало, разъяснил, как нужно поступать в каждом из этих случаев, причем таким тоном, словно он уже сотню лет занимается подобными делами.
Обрадованный Итакура поступил строго согласно рекомендациям Ёсинобу. Во-первых, он от имени «занемогшего» сёгуна Иэмоти направил прошение на имя императора, в котором говорилось: «Я, Иэмоти, с начала лета сего года подвержен тяжкому недугу, который дошел уже до такой стадии, что я с трудом выполняю обязанности сёгуна. В случае дальнейшего ухудшения моего состояния хотел бы видеть Ёсинобу главой дома Токугава». От командующего киотосским гарнизоном Мацудайра Садааки при посредничестве Асукаи Масанори, который при дворе занимался петициями представителей воинского сословия на высочайшее имя, документ был направлен на рассмотрение императору, после чего немедля вышел августейший указ – вот и все формальности!
Таким образом, Ёсинобу по-прежнему имел ранг Среднего советника, а сёгуном все еще оставался покойный Токугава Иэмоти.
Августейший указ о наследовании вышел 29 числа (7 сентября 1866 года). Для доведения его до сведения Ёсинобу советник Итакура и сопровождавший его Мацудайра Садааки прибыли прямо в особняк клана Вакаса, что лишний раз свидетельствовало об упрощенном характере процедуры.
Ёсинобу слушал Итакура, сидя на возвышении в формально-вежливой позе. Уже отзвучали последние слова указа, но он продолжал хранить молчание. Скоро оно стало настолько тягостным, что Итакура даже на некоторое время поднял взгляд на Ёсинобу: «Может быть, что-то не так?» Ему показалось, что его окружает оболочка из какого-то другого, более плотного воздуха. Ёсинобу продолжал молчать.
– Да скажите же что-нибудь! – зашептал Итакура новому главе дома Токугава сначала тихо, не поднимая головы, а потом почти открыто, обратив к нему искаженное страхом и непониманием лицо.
Но Ёсинобу по-прежнему молчал, отрешенно глядя поверх головы Итакура на перегородку, расписанную листьями бамбука. Он сам от себя такого не ожидал и время от времени пытался заговорить, но горло перехватывало, а голосовые связки отказывались ему повиноваться.
Почему он так волнуется? Потому что, хотя и не стал сёгуном, но удостоился чести продолжить династию великих предков, стал пятнадцатым главой дома Токугава. Он знал, что сейчас за ним незримо стоят несколько столетий истории дома, традиции дома, имя дома, но никак не ожидал, что этот груз будет давить на него с такой огромной силой. Это не была темная, мрачная масса, чего можно было ожидать по логике вещей. Напротив, вопреки ожиданиям, душа Ёсинобу наполнилась ликованием, окрашенным в яркие и светлые тона, и у него в буквальном смысле слова захватило дух. Впрочем, даже если бы он сейчас напрягся и открыл рот, оттуда все равно не вырвалось бы ничего, кроме восторженных криков. Поэтому он сжал губы, чтобы не произнести чего-то неподобающего торжественности момента, и продолжал хранить молчание.
Наконец, снова заработал и быстро вернулся в свою обычную форму мозг Ёсинобу. Теперь нужно было срочно во что-то переплавить переполнявшую его радость (в глубине души он себя за эту радость уже возненавидел), срочно перевести ее в какую-нибудь другую форму, придать ей иной облик, выкрикнуть ее – словом, сделать что-нибудь, иначе он немедленно зальется криками какого-то первобытного восторга. Мозг лихорадочно искал замену этой радости, и вскоре она была найдена: Тёсю.
