«Казнь Сократа». Отнюдь не примечательное полотно, которое искусствовед Джонатан Аргайл сопровождает из Парижа в Рим.Но почему нового владельца картины неожиданно убивают? Почему за этим преступлением следуют другие — связанные между собой лишь «Казнью Сократа»? Какая тайна скрыта в полотне малоизвестного художника?Джонатан Аргайл, «доктор Ватсон в юбке» Флавия ди Стефано и генерал Боттандо понимают — мотив убийств надо искать где-то в истории картины…
Когда он обернулся, взгляду его представилась жуткая картина: мужчина откинулся на спинку стула, изнемогая в предсмертных муках. С первого взгляда было ясно, что несчастный выпил яд. В глазах застыла боль, но, очевидно, гордость не позволяла ему выдать ее даже стоном. Рука, стиснутая в кулак, повисла, почти касаясь земли, рядом лежал выпавший из руки фиал. Чуть поодаль, левее, сгрудилась толпа: здесь были друзья, почитатели и просто зеваки — одни роняли слезы, другие яростно сжимали кулаки, но все без исключения были потрясены жестоким зрелищем.
Взгляд Джонатана Аргайла снова обратился к лицу несчастного. Он умирал со спокойным достоинством, с сознанием того, что слава его, преумноженная людской молвой, не умрет вместе с ним.
— Нравится? — раздался голос у него за спиной.
— О да. Очень.
Аргайл прищурился, оценивая картину с профессиональной точки зрения. Художник изобразил казнь Сократа в присутствии учеников. Старого хрыча приговорили к смерти за растление молодежи и умертвили, дав ему выпить настой цикуты.
Неплохая вещица и, должно быть, стоит немало. Французская школа, 80-е годы восемнадцатого века. В Париже такая должна стоить дороже, чем в любой другой стране, — французы умеют ценить своих живописцев.
Мысль о деньгах, как всегда, несколько охладила восторг молодого англичанина. Он еще раз взглянул на картину и постарался убедить себя, что не так уж она хороша. Автор явно не принадлежит к числу известных художников, а полотно следует отреставрировать. По большому счету оно того не стоит. Аргайл вспомнил, что в настоящий момент у него все равно нет свободных денег для покупки картины, и окончательно успокоился. «Нет, эта вещь не для меня», — с облегчением подумал он.
Однако этикет требовал поддержать беседу.
— Сколько вы за нее просите? — спросил он у продавца.
— Картина продана, — ответил владелец галереи. — Во всяком случае, я так надеюсь. Я должен отправить ее клиенту в Рим, а он переведет мне деньги.
— Рука художника мне незнакома, — сказал Аргайл, испытав легкий укол зависти: надо же, у кого-то все-таки продаются картины! Сам он уже несколько месяцев не мог поймать удачу за хвост. Кое-что продавалось, но практически без барыша.
— На обратной стороне есть подпись: Жан Флоре. Кто он такой — понятия не имею, но, конечно, не выдающийся мастер. К счастью, моего клиента это не беспокоит, и да благословит его за это Всевышний.
Хозяин галереи, который однажды приобрел у Аргайла пару рисунков, с удовлетворением собственника смотрел на картину. Джонатан недолюбливал его за слишком откровенную алчность. Делорме был из тех людей, после встречи с которыми хочется проверить карманы — просто чтобы убедиться, что кредитка и чековая книжка по-прежнему лежат на своих местах. До сих пор галерейщик не давал повода упрекнуть его в нечестности, но англичанин был твердо намерен не предоставлять ему такой возможности и впредь. Он уже получил представление о бизнесе в сфере искусства. Здесь тебя могут хлопать по плечу и дружески улыбаться, а за спиной строить козни.
Галерея Жака Делорме, расположенная на улице Бонапарта, всего в нескольких сотнях ярдов от Сены, снаружи имела довольно затрапезный вид — автомобили, заполонившие улицу, обдавали ее брызгами и сигналили под самыми окнами — это было одно из характерных для Парижа мест, где тротуар для пешеходов существовал лишь номинально. Вдоль этой шумной загазованной улицы расположились небольшие книжные лавки и художественные салоны, содержатели которых торговали недорогими картинами, однако разбирались в живописи куда лучше владельцев роскошных галерей на Фобур Сен-Оноре[1], сбывающих легковерным иностранцам под видом эксклюзива всякую дрянь. Аргайл предпочитал не фешенебельную Фобур Сен-Оноре, а демократичную улицу Бонапарта: пусть здесь не так шикарно, зато в тысячу раз уютнее.
Погода в Париже не баловала: свинцовое небо осыпалось противным мелким дождем, не прекращавшимся вот уже два дня. Вода с шумом стекала по водосточным трубам и бурлила в канавах вдоль дорог. Джонатану захотелось домой, в Рим, где и сейчас, на исходе сентября, щедрое итальянское солнце согревало людей своим теплом.
— Откровенно говоря, этот покупатель пришелся мне как нельзя кстати, — признался Делорме, пребывая в блаженном неведении относительно нелестного мнения Аргайла о североевропейском климате. — Банк уже начал заваливать меня напоминаниями о долге и даже пригрозил изменить условия договора. Ну, вы знаете, как это бывает. Если я получу за картину деньги, они на какое-то время отвяжутся от меня.
Аргайл кивнул, изображая сочувствие. У него не было собственной галереи, и проблемы Делорме его не волновали; заработать на приличное существование ему было ничуть не легче, учитывая низкий процент прибыльности избранного им ремесла. Ситуация на рынке удручала. Еще меньше радовали разговоры с коллегами, которые только и делали, что жаловались на трудную жизнь.
