Последний Тёмный полностью

Но то, что отдалило Равеля от семьи, точно так же сделало его великим воином и героем нескольких значимых военных операций последних лет. Об этом свидетельствовали и медали, сложенные сейчас в плотно набитую шкатулку, и шрамы на лице Равеля: один, уже совсем бледный и тонкий, у виска, а другой, уродливый багровый рубец, рассекал левую щёку, придавая Равелю несколько зловещий вид. Ну или героический — в зависимости от пристрастности наблюдателя.

Секрет успешности Равеля был прост. Старшему офицеру Горгенштейну никогда не мешали спать лица ни убитых им врагов, ни грусть по потерянным товарищам. Он всегда действовал исходя из целесообразности и эффективности, а не ненужных эмоций. И там, где другие трусливо отступали, или напротив, не видя ничего вокруг, бросались в бой, и в результате проигрывали, Равель действовал с поразительным хладнокровием и точностью.

Офицера Горгенштейна на службе уважали и боялись, порой ненавидели, но чаще восхищались, но от своей семьи едва ли стоит этого ожидать. Тем более теперь, когда он стал почти чужим человеком. Сколько самым младшим? Кристе, малышке с капризным характером, вроде должно быть уже лет шестнадцать, совсем невеста. А тихоне Луке лет пятнадцать и он вскоре станет настоящим магом. Интересно, что мышонок помнит о нём? Точнее, сколь много он помнит?

«Он не дышит! Ты убил его, ты убил… клянусь, если что-то… когда он…

— Томас, ты должен перестать плакать. Беги за отцом. Возможно, Луке ещё можно помочь.

В тот момент казалось, что Равель совершил непоправимую ошибку. Крови не было, но шея пятилетнего брата была изогнута под совершенно немыслимым углом. Равель не был так глуп, как Том, чтобы думать, что Луку можно спасти. От таких ран не оправляются. Ярость, что бушевала в Равеле несколько минут назад, которая заставила его толкнуть Луку со всей силы, не думая о последствиях, уже утихла. С каким отстранённым любопытством темноволосый подросток склонился над телом ребёнка.

Он не пытался ничего исправить, просто… попытался скрыть тот ущерб, который нанёс. Малодушный, и как понял позже Равель, бессмысленный поступок — всё равно докторусы бы узнали, в чём была причина смерти.

Равель повернул безвольно болтающуюся голову Луки так, что казалось, что мышонок спит. А затем сел к нему спиной. Равеля не мучила вина, просто глядеть на бледное застывшее лицо мышонка было неприятно. Равель думал о том, что именно сказать отцу, чтобы тот поверил именно ему, а не Тому.

— Рави… прости. Я не хотел ломать твою модель. Я лишь хотел посмотреть, как она устроена. Рави?

Голос Луки, слабый, и тихий, невесомое прикосновение его руки к спине Равеля. Это было невозможно. Мышонок должен был быть мёртв. Мёртв… разве его шея не была сломана? Равель видел это, чувствовал под своими руками».

Царапины, растянутое запястье, и синяки на шее — лёгкий ущерб для того, кто упал со скалы. Официальная версия гласила, что старшие мальчишки просто играли, а малыш пробрался к ним незамеченным, и случайно был столкнут. Но отец знал, благодаря Томасу, кто именно и почему толкнул Луку, не думая о последствиях. Вот только о сломанной шее Луки Том так и не сказал, то ли решив, что он ошибся, то ли побоявшись, что ему не поверят. Впрочем, спустя столько лет Равель и сам был готов поверить в свою ошибку.

Вот только пожимая руку Томасу, встречающего его у корабля, Равель видел в глазах того, что он так и не прощён. И никогда не заслужит больше его доверия.

— Надолго ты к нам? — не пытаясь имитировать дружелюбия, спросил капитан Горгенштейн.