Рука его разжалась, и кошка с отчаянным визгом камнем полетела вниз. Шолл поднял руку, и кровь из глубоких царапин полилась вниз, под белоснежный манжет рубашки.
— Паскаль, — ровным голосом произнес Шолл, — когда придет время, прояви уважение к молодому доктору. Убей его первым.
Глаза фон Хольдена метнулись от окровавленной руки к лицу Шолла.
— Да, сэр, — выдохнул он еще раз.
Потом, будто следуя какому-то древнему ритуалу, фон Хольден опустился на колени и взял в свои руки израненную ладонь Шолла. Поднеся ее к губам, он начал слизывать с нее кровь. Сначала с пальцев, потом с ладони, потом с запястья. Он медленно, не торопясь слизывал кровь, чувствуя, что Шолл пристально наблюдает за ним. Наконец Шолл одобрительно сжал его пальцы и убрал руку.
Фон Хольден еще несколько секунд молча стоял на коленях, потом поднялся и вышел, оставив Шолла в одиночестве наслаждаться победой над чужой волей.
Милли Уайтхед, грудастая сиделка, пользовавшаяся особой симпатией Лебрюна, закончила обтирать его губкой и начала взбивать подушки в изголовье постели. И тут в палату вошел Каду, выглядевший очень импозантно в своем форменном кителе.
— В аэропорту быстрее пропускают, когда ты при всех регалиях, — с усмешкой объяснил он свой официальный вид.
Лебрюн пожал руку старому другу. Пластиковые трубки, по которым поступал кислород, все еще торчали у него в носу и мешали разговаривать.
— Я, собственно, не к тебе, у меня свидание с этой милашкой, — игриво произнес Каду, подмигивая сиделке. Довольно зардевшись, Милли хихикнула, покосилась на Лебрюна и вышла.
Подтянув стул поближе к кровати, Каду сел.
— Как дела, дружок? Как тут за тобой ухаживают?
Следующие десять минут прошли в воспоминаниях — детские шалости, лучшие друзья, девушки, с которыми они встречались, жены, дети... Каду вспомнил, как они сбежали из дому, чтобы вступить в Иностранный легион, и как потом их доставляли назад двое настоящих легионеров — беглецам в ту пору было по четырнадцать... Каду хохотал от души и вспоминал все новые и новые истории, стараясь позабавить раненого друга.
И все время, пока он непринужденно болтал, указательный палец Лебрюна был на курке револьвера 25-го калибра, нацеленного под одеялом в грудь Каду. Предостережение Маквея звучало недвусмысленно: Каду — не добрый старый друг, приятель с юношеских лет, а опытный конспиратор, работающий на
Но пока Каду беззаботно болтал и смеялся, вспоминая детство, Лебрюн спрашивал себя: не ошибся ли Маквей? И кроме того — как мог Каду рассчитывать безнаказанно разделаться с ним, когда у открытой двери палаты круглые сутки полицейский пост?
— Старина, я хотел бы выкурить сигаретку, — сказал Каду, вставая, — но дымить здесь нельзя. — Он взял свою фуражку и пошел к двери. — Спущусь в вестибюль, а минут через десять вернусь к тебе.
Каду вышел, и Лебрюн позволил себе расслабиться. Нет, не может быть. На этот раз Маквей ошибается. Через минуту в палату вошел один из полицейских.
— У вас все в порядке, сэр?
— Да, спасибо.
— Тут пришли сменить вам белье, сэр.
Полицейский шагнул в сторону, и на пороге появился здоровенный детина в халате санитара, с чистыми простынями в руках.
— Добрый день, сэр, — произнес он с акцентом настоящего кокни и положил белье на стул у кровати.
Полицейский вышел в коридор.
— Мы тут малость уединимся, ладно, сэр? — И санитар закрыл дверь.
У Лебрюна тревожно застучало сердце.
— Зачем вы закрываете дверь? — по-французски спросил он.
Детина с ухмылкой повернулся к нему и одним рывком выдернул у него из носа дыхательные трубки.
Тут же на лицо Лебрюна шлепнулась подушка, и санитар всем телом навалился на нее сверху.
Лебрюн отчаянно сопротивлялся, правая рука его шарила под одеялом в поисках револьвера, который он неосторожно выпустил из пальцев, когда Каду вышел из палаты. Но огромный вес детины, да и собственная болезненная слабость делали все усилия тщетными. Наконец его пальцы нашли рукоять револьвера, он попытался нацелить его в живот убийцы. Но тот переменил положение, и дуло револьвера запуталось в простынях. Лебрюн судорожно пытался его высвободить. Он задыхался. Все вокруг подернулось серой пеленой, и Лебрюн почувствовал, что умирает. Тьма сгустилась. Ему показалось, что револьвер выхватили из его руки, потом раздался приглушенный выстрел — и перед его глазами вспыхнул ослепительный свет, самый яркий, какой он видел в жизни.
Лебрюн не мог видеть, как убийца нащупал револьвер в простынях, выхватил его из руки Лебрюна и приложил к его уху. Не мог он видеть и кровавого месива из собственных мозгов, и осколков черепа, прилипших к белой стене над кроватью.
