– Мой двоюродный дед по материнской линии был одним из каменщиков, которые установили надгробную плиту. Раньше там было просто толстое стекло, и под стеклом лежал мертвец, как и было велено в завещании. Он лежал в стеклянном гробу в своей лучшей одежде – синем атласе и серебре, говорил дядя, в одежде тех времен, в парике и с мечом под боком. Дядя сказал, что из-под парика виднелись отросшие волосы, а борода доходила мертвецу до кончиков пальцев ног. Дядя всегда утверждал, что покойник не мертвее нас с тобой, просто у него случился какой-то припадок, транзит, как это называют. Дескать, как посмотришь на него, так и кажется, что когда-нибудь он снова вернется к жизни. Но доктор сказал – ничего подобного, ведь прежде чем похоронить, с ним сделали что-то такое, что делали с библейским фараоном.
Элис прошептала на ухо Освальду, что мы опаздываем к чаю и не лучше ли сейчас же вернуться домой, но он ответил:
– Если боишься, так и скажи. Тебе незачем туда входить, а я войду.
Человек, ехавший за свиньей, высадил нас у ворот совсем рядом с башней – по крайней мере, так казалось, пока мы не отправились дальше. Мы поблагодарили старика, он ответил:
– Не за что, – и уехал.
Идя к башне, мы почти не разговаривали. После того, что рассказал старик, нам пуще прежнего захотелось ее увидеть – всем, кроме Элис, которая продолжала говорить о чае, хотя не была обжорой. Остальные ее не поддержали, но Освальд сам подумал, что лучше бы вернуться домой до темноты.
Шагая по тропинке через лес, мы увидели сидящего на обочине бедного бродягу с пыльными босыми ногами. Он окликнул нас, назвался моряком и попросил мелочи, чтобы вернуться на корабль.
Мне он не очень понравился, но Элис сказала:
– Ой, бедненький, давай поможем ему, Освальд.
Мы торопливо посовещались и решили отдать шестипенсовик, сэкономленный на молоке. Деньги были у Освальда, и ему пришлось вытряхнуть всё из кошелька в поисках шестипенсовика. После Ноэль рассказывал, что заметил, как бродяга жадно пожирал глазами блестящие монеты, когда Освальд складывал их обратно. Освальд должен признаться, что нарочно дал тому человеку понять, что шесть пенсов вовсе не последние, чтобы тот не стеснялся принять такую большую сумму.
Бродяга благословил наши добрые сердца, и мы пошли дальше.
Ярко светило солнце, и Таинственная Башня, когда мы до нее добрались, ничуть не походила на гробницу. Первый этаж был весь из сквозных арок, под которыми росли папоротники и другая зелень. В центре башни витая каменная лестница уходила вверх. Когда мы начали подниматься, Элис осталась внизу, делая вид, что хочет нарвать папоротника, но мы крикнули ей, что тут светло до самого верха, как и сказал человек, ехавший за свиньей.
– Хорошо, – ответила она. – Я не боюсь. Я боюсь только одного – что мы опоздаем домой.
Это не назовешь мужественной прямотой, но от девчонки не сто́ит ожидать большего.
В башенной опоре имелись отверстия для света, а наверху путь нам преградила толстая дверь с железными засовами. Мы отодвинули засовы, и не страх, а лишь предусмотрительность заставила Освальда открыть дверь очень медленно и осторожно. Наверх могли забраться бродячая собака или кошка, и, если их там случайно заперли, Элис очень испугалась бы, когда зверюга выскочила бы на нас.
Дверь открылась, и мы не увидели ни собаки, ни кошки.
Мы очутились в комнате с восемью стенами. Денни говорит, что такая комната называется «октагональной», потому что восьмиугольную форму изобрел человек по имени Октагон. В комнате было восемь больших окон без стекол – просто каменные арки, как в церквях, – и ее наполнял солнечный свет. Сквозь окна виднелось голубое небо, а больше ничего, слишком высоко находились эти окна.
Комната оказалась такой светлой и веселой, что я уж подумал – человек без свиньи все наврал про покойника… Как вдруг заметил под одним из окон дверь.
За дверью небольшой коридор вел к винтовой лестнице. Это смахивало на церковную колокольню, только тут благодаря окнам было светло. Мы поднялись по лестнице, очутились на лестничной площадке и увидели вделанную в стену отполированную каменную плиту (Денни заявил, что она из абердинского графита[13]). На плите позолоченными буквами красовалась такая надпись: «Тут покоится тело мистера Ричарда Равенэла. Родился в 1720 году. Умер в 1779 году».
А ниже были высечены стихи:
– Какой ужас! – сказала Элис. – Вернемся поскорее домой!
– Почему бы не подняться на самый верх? – спросил Дикки. – Просто чтобы сказать, что мы там были.
Элис не нытик и согласилась, хотя я видел, что предложение Дикки ей не по душе.
Наверху башня была похожа на церковную колокольню, только не квадратную, а восьмиугольную.
