— Кто я для него? Чужестранка! Он не поверит мне. Но ты — прорицательница, жрица Священного Дерева. Твои слова возымеют действие.
— Великая Богиня сама выбирает вместилище, чтобы вещать его голосом, и никто не может противиться её воле, — промолвила Дэйра и надолго замолчала.
Наконец, она продолжила:
— Мне тоже был знак о грядущей беде. Мои деревья подали мне этот знак. Но я не смогла его разгадать. Теперь мне понятно…, - она встала и, шелестя одеждами, словно ива листьями на ветру, подошла к Асму-Никаль. — Я пойду к царю Кносса. Неотвратимая Адрастея не велит откладывать. Великие посвящённые древности говорили: для того, кто рассказывает свои сны, они становяться явью…
Дэйра была одного роста с Асму-Никаль, и её широко расставленные зелёные глаза горели изумрудным огнём из-под прямых широких бровей прямо напротив глаз Асму-Никаль.
Женщины долго смотрели друг на друга, затем жрица священного дерева сбросила на пол синее покрывало и осталась лишь в белоснежном древнем пеплосе. Она вышла из дома, оставив открытой ветхую дверь, приглашая Асму-Никаль следовать за ней.
Она направилась к жертвеннику меж двух дубов, что стояли неподалёку от дома. В листве, на могучих ветвях дубов, висели бронзовые, похожие на трубки, сосуды. На крыше громко ворковали голуби.
— Величие Богов невозможно заключить внутри стен, — изрекла жрица, отвечая на немой вопрос Асму-Никаль. — Им можно посвящать дубравы или рощи, нарекая их именами богов, только эти святилища отмечены благочестием.
Асму-Никаль внимательно следила, как жрица развела огонь на грубом жертвеннике, бросила в него несколько зёрен ячменя, конопли и листьев лавра, воскурила кусочек ароматной смолы. Затем подняв обеими руками чашу с чёрно-белыми полосами, слегка плеснула из неё тёмного критского вина на алтарь.
Огонь на мгновение ярко вспыхнул, выбросив охапку оранжевых искр, и тихонько затрещал. В тот же миг короткий, но яростно сильный порыв ветра качнул ветки дуба и до слуха Асму-Никаль донёсся не то отдалённый стон, не то меланхолическое стенание, похожее на пение сирен, тоскующих на далёких островах.
Асму-Никаль подняла голову. В зелёной листве блеснули, качаясь, бронзовые сосуды. Она заворожено наблюдала за сакральным танцем белых голубей на крыше дома, ритуальной бронзы и огня на алтаре, за феерией разлетающихся искр и ароматного дыма, пока всю её не окутал зелёный туман. И тогда она услышала шёпот деревьев. Деревья шелестели, предупреждая о гибели города: «Спеши, спеши. Нужно успеть, можно успеть…»
Какие злые силы разбудили древний вулкан острова Фера, сотрясший прекрасную землю, разгневав Потрясателя Земли Посейдона, критяне так и не узнали. Минуя тысячелетия, люди найдут следы разрушений и пепел, но не найдут останков людей и животных, дети Миноса не оставили после себя ни одного надгробия. А у этрусков найдут керамические и ювелирные изделия, похожие на минойские. Опустевшие руины древнекритских святилищ найдут и на западе Ливийской пустыни, оттуда во все эллинские страны распространился культ Гекаты, богини-змеи, чьи жрицы станут демонами ночи.
Флот Крита, его опора и защита, увозил критян далеко от их прекрасной родины. Жители Кносса и других дворцов Крита покинули остров, найдя пристанище на побережье, рассеясь и расселившись по нему. Там, взамен прекрасной, но исчезнувшей минойской культуры, ушедшей в недоступное даже богам прошлое, возникнет загадочная культура эструсков.
Лазуритовый Жезл, подарок или кара Богов, продолжал свой путь на север.
Марк Лавиний Флав считал себя поэтом. Он слагал вирши и находил их красивыми.
Патриций любил всё красивое.
Лавиний с удовольствием поправил идеальные складки белой прозрачной «стеклянной» тоги, сквозь которую была видна туника, украшенная двумя широкими полосами пурпура, и спросил у молодой рабыни, обычно прислуживавшей за столом:
— Крития, готово ли угощение для гостя?
— Да, господин. Всё, как вы приказали.
— Хорошо, — улыбнулся римлянин и погладил красивую девушку по щеке.
Лавиний любил дни, когда в его дом приходил купец Полидеукес.
Купец был весёлым человеком. К тому же, после его посещений в доме Лавиния появлялось много красивого — ткани, вазы, украшения, лошади, рабы и рабыни, и непременно снисходило поэтическое вдохновение.
Пробковые подошвы греческих сандалий-коттурн из цветной кожи, привезённых для него Полидеукесом, мягко и упруго понесли римлянина по нумидийскому мрамору пола к столику, на котором как всегда лежала подготовленная на случай вдохновения восковая табула. Марк Лавиний сел в резное кресло из слоновой кости, взял в руку хорошо заострённый стиль, обмакнул его в чернила из виноградной лозы и сажи и начертал несколько строк. У Лавиния был очень красивый почерк, и он с удовольствием полюбовался ровными буквами, только что вышедшими из-под его руки.
Табула с недописанным стихотворением лежала на мраморном столике — это было так красиво…
— Господин, к вам купец Полидеукес, — доложил раб и посторонился, пропуская гостя.
