Лавиний подошёл, и в который раз тщетно попытался избавиться от чувства собственного несовершенства, которое постоянно возникало у него рядом с Танаквиль с тех самых пор, как она поселилась в его доме. Она была его рабыней, но выглядела едва ли не более свободной и гордой, чем он сам. «Странное неотразимое сочетание чувственности и духовности», — подумал Лавиний. — «Как ей это удаётся? Впрочем, женщины Этрурии всегда пользовались почётным положением и свободой и имели право участвовать в пирах и сидеть рядом с мужчинами. Даже имена у этрусков давались не по отцу, а по матери…»
— Ты принёс новые стихи? — Танаквиль обратилась к нему первой. Она повернула прекрасную голову, и сетка из золочёных шнуров, надетая на золотые локоны, сверкнула в луче солнца, нашедшем красавицу даже здесь, в самом дальнем уголке сада. «А может быть, это сверкнули её волосы?»
Неизменно чёрный хитон мягко обвивал её безупречную фигуру, словно таинственный туман далёкого прошлого или загадочного непредсказуемого будущего.
И хотя голос и лицо девушки были приветливыми, Лавиний испугался. Он в нерешительности повертел в руках церу со стихами.
— Да, — сказал он обреченно. — Но это так… набросок…
Он уже передумал показывать ей очередное творение.
Однако Танаквиль сама взяла из его рук церу и стала читать:
— Стихи хороши, — она всегда начинала с этих слов, искренне желая поддержать его. Она была сама доброта, сама любовь и сама красота. Лавиний безумно, безмерно и страстно любил Танаквиль. Он ни за что на свете не отдал бы её никому. Он так не любил оставлять её одну. Но…
— Танаквиль, завтра я уезжаю…
Девушка вздрогнула.
— Нет, Марк Лавиний, нет-нет, ты не должен ехать.
— Почему?
Красавица замолчала, нахмурившись, потом неуверенно произнесла:
— Мне приснился плохой сон.
Она опустила прекрасные синие глаза, словно смущаясь тем, что сказав это, выдала привязанность к господину.
Лавиний улыбнулся, присел рядом и обнял её за плечи, стараясь успокоить:
— Прогони печаль из сердца, избавь душу от страха, Танаквиль, ведь это ненадолго. Через декаду-другую я вернусь.
Танаквиль снова встрепенулась:
— Тебя не будет так долго?
Затем, словно решившись, она крепко взяла его за руку.
Улыбка мгновенно сошла с лица римлянина. Внезапная вспышка, и он увидел…
…Серое небо над пустым дворцом. Ветер уныло свистит в жёстких колючих кустах и кружит по двору, подбирая на ходу сухую листву. Мраморные статуи тускло мерцают из глубины сумрачных аллей сада. Он стоит у порога собственного дома. Но почему же никто не приветствует его и не предлагает вина с дороги? Он входит в распахнутые настежь двери. На лестнице из прекрасного нумидийского мрамора, по которой он поднимается, разбросаны знакомые вещи. Полированный чёрный мрамор пола мрачно блестит в косых лучах солнца, с трудом пробивающегося через свинцовые тучи в распахнутые окна. Прекрасная мраморная статуя Танаквиль с цветочной гирляндой в руках разбита и валяется на полу. Сердце Лавиния громко колотится, из груди вырывается отчаянный крик:
— Танаквиль! Танаквиль!
Он бежит на второй этаж, туда, где её покои.
Пурпурное покрывало Танаквиль брошено на пол. Ручное зеркало, веер, шёлковый зонтик от солнца, драгоценный пояс, булавки, ожерелья, браслеты и перстни, гребни и нимбы, вышитые золотом ленты для волос, всё разбросано в страшном беспорядке… Сундук, некогда заполненный её вещами, раскрыт и зияет чёрной пустотой. Всё вокруг Лавиния мгновенно почернело. Танаквиль в доме нет!
Лавиний понимает, что произошло непоправимое и кричит:
— Танакви-и-иль!..
И приходит в себя.
Всё, что он видел, было ярко, как наяву. Потрясённый Лавиний встал.
— Останься, Марк, — ещё раз попросила Танаквиль, но уже отпустив руку господина.
— Но… я не могу ослушаться приказа царя и сената… Скажи мне, Танаквиль, ты прорицательница? Ты смотришь на звёзды, звезда моя, и показала мне то, что будет?
