После встречи со Сталиным и Молотовым и последовавших затем обсуждений 5-го июня я посоветовался с секретарём Хендерсоном и советником Кирком. Мы обсудили ситуацию со всех сторон.
К счастью, мистер Хендерсон участвовал в первоначальных переговорах по долгу и был лично знаком со всеми этапами этого вопроса, а также некоторое время назад, по моей просьбе, подготовил достойное изложение истории переговоров вместе с очень чётким анализом трудностей, которые возникли и на которых переговоры потерпели крах.
Было очевидно, что для успешного решения проблемы с долгом необходимо устранить трудности, которые препятствовали достижению прежнего успеха, и поэтому это предложение следует уточнить и расширить, с тем чтобы точно указать, каким образом предлагается проработать это соглашение.
Соответственно, 8-го июня я попросил провести ещё одну конференцию, которая была назначена на час дня. Чтобы предотвратить возможную огласку, которая могла бы вызвать спекуляции со стороны печати и необоснованные предположения, я попросил полковника Фэймонвила, правившего собственной машиной, отвезти меня в Кремль, а не использовать одного из шофёров.
Я встретился с мистером Молотовым наедине и объяснил ему ситуацию, как было сказано выше. Я высказал предположение, что хотел бы прояснить для себя некоторые аспекты их предложения и с этой целью подготовил два меморандума в качестве основы для обсуждения.
Совещание продолжалось около часа пятнадцати минут. Мистер Молотов заявил, что хотел бы еще немного подумать над этим вопросом и он даст мне знать об этом позже.
Перед отъездом я высказал предположение, что, поскольку мои отношения с его правительством были исключительно с внешнеполитическим ведомством, я хотел бы получить его согласие, чтобы я обсудил этот вопрос с наркомом иностранных дел Литвиновым. Объяснил ему ситуацию, с тем чтобы после моего отъезда переговоры могли вестись по обычным дипломатическим каналам с обеих сторон. На это он сказал, что не возражает и попросит мистера Литвинова связаться со мной.
На следующее утро, 9-го июня, мне позвонил секретарь мистера Молотова и спросил, могу ли я приехать к премьеру, так как у него есть ответ на "предложения", которые я оставил накануне. Я сразу же (и довольно резко) сказал, что не делал никаких предложений, я просто задавал вопросы и оставил заявление о том, как я понимаю условия их предложения, и попросил их проверить это понимание. И что меморандум, который я оставил им, будет очень ясно раскрывать это.
Я не уполномочен делать предложение и не собираюсь его делать. Он рассыпался в извинениях и заявил, что его английский был ошибочным и он прекрасно понимает, что это не было предложение, которое мы сделали. Он хотел сказать, что мистер Молотов желает продолжить обсуждение вопросов, поднятых в моем меморандуме.
В соответствии с этим телефонным звонком я вновь посетил премьера Молотова в семь часов вечера 9-го июня. Полковник Фэймонвил снова отвёз меня в Екатерининский дворец, который находится внутри кремлевских стен. Премьер-министр Молотов сказал, что обсудил вопросы, которые я представил, со всеми своими товарищами в правительстве и они согласовали условия определённого предложения, которое он изложил в ответе на мои вопросы.
Он вручил мне письмо, подписанное им самим, которое было на русском языке и адресовано мне, излагая пункт за пунктом условия предложения.
Затем премьер заявил, что меморандум ни в коем случае не является строго определённым предложением. Он согласен со мной относительно того, как этот вопрос должен рассматриваться. Он не позволит ситуации перерасти в жёсткое состояние. Это послужит началом и прояснением ситуации до тех пор, пока он не получит от меня дальнейших известий.
Затем я попросил, чтобы русский меморандум был переведен ими на английский язык, чтобы я мог иметь представление о его смысле. Они сказали, что сделают это для меня и доставят мне без отлагательства.
Затем премьер Молотов сказал, что СССР не испытывает серьёзной потребности в кредитах. В последние недели Германия предложила им очень большие кредиты, которые они не собирались принимать ни при каких условиях. Их торговый баланс был благоприятным.
Его правительство и Сталин, однако, действительно хотели бы прояснить этот долговой вопрос из-за их высокого уважения к Соединённым Штатам и т.д., и поэтому они инициировали дело таким образом. Они хотели бы узнать от меня как можно скорее, какова будет реакция президента и госсекретаря на возможность какого-либо соглашения по общим направлениям нашей дискуссии.
В любом случае, независимо от того, будет ли оно в конечном счете успешным или нет, по крайней мере, одно было бы достигнуто. А именно проявление их доброй воли, и, наконец, в любом случае в их умах всегда будет присутствовать доброе чувство по отношению к этим дискуссиям и этим переговорам, которые обсуждались главами правительств и мистером Сталиным с американским послом.
