На ней было небесно-голубое платье. То ли ее грудь, то ли моя рука вспотели - помню, что ткань облепила ее грудь. Это была не первая грудь в моей жизни. Другая принадлежала Долорес Гарсиа, которая за месяц до того позволила мне полюбоваться ею в мансарде своего дома. Но эта была несравненно больше и величественней, это вообще было совсем другое дело. Ада приковывала мой взгляд своими зелеными глазами. И случилось странное: ее глаза вдруг распахнулись шире, я рухнул в них, как парашютист в воздушную бездну, и оказался в состоянии свободного парения.
Ее платье упало к ногам, обнажив тело сорокалетней женщины с веснушчатой кожей. Наверное, эта кожа уже немного одрябла, но я этого не замечал, я видел перед собой Атлантиду, место вне времени. Она представилась мне распахнувшимся садом гранатовых деревьев с восхитительными плодами; садом, орошаемым водопадом живой воды, пахнувшим камфарой, нардом и шафраном, аиром и корицей, ладаном. Я собирал мирру и жевал медовые соты, запивая молоком.
Она целовала мои опущенные веки и гладила мои волосы нежно, как кошка, вылизывающая новорожденного котенка. Но, что было важнее всего, она точно знала, о чем я думаю, и я знал ее мысли так, словно они были моими. Я понял, что любовь раздвигает границы разума и освещает все таким светом, в котором ничто, случившееся в прошлом, не остается в темноте. То был великий урок.
Впоследствии мы вели себя так, будто ничего не случилось, правда, я всегда находил предлог отказаться от приглашений Алекса. То много работы, то баскетбол, то моя новая девушка. А потом дело уже было даже не в Аде. Просто мне захотелось забыть о Рузвельте, равно как и обо всех других старых, усталых мирах.
Страдал ли Алекс от моего охлаждения? Чувствовал ли себя преданным? Понимал ли, что я испытываю?
В тот вечер, возвращаясь в Форт Хиллз на автобусе, я мысленно рассматривал случившееся как бы сквозь увеличительное стекло, вспоминал то, что она мне говорила: о бликах на поверхности моря, о своих родителях, о монастыре. Потом она дала мне прочесть рассказ Антона и попросила сказать, чту из того, что она мне поведала, - реальные воспоминания, а что - игра воображения. Она лежала, уставившись в потолок, и говорила тихим бесстрастным голосом, будто не желала присутствовать при том, о чем рассказывала. Война, жизнь у тетки, катание на заснеженном пруду... Потом она открыла мне тайну - об изнасиловавшем ее военном. Мое сердце колотилось о ребра, внутри рождалось странное, жестокое возбуждение.
- Глупо. Это было так давно, - завершила она свой рассказ и, перевернувшись на живот, слизала языком капельки пота с моего лица. Сколько тебе лет? Пятнадцать?
Я не ответил, надеясь, что молчание прибавит пару годков к моей невинности. Она села, закутавшись в одеяло, и заговорила вновь. Обожаю разговаривать, сказала она, но слушать некому. Снова вспоминала родителей, братьев и сестер, иные из которых живы, но она много лет о них ничего не знает. Рассказала даже о Нине.
Алекс в тот день не вернулся домой. Что касается Виктора, то, если он и появлялся, я его не заметил. Когда все было кончено, Адриана оделась и, повернувшись ко мне, слишком потрясенному, чтобы пошевелиться, сказала со строгой, скорее отцовской, чем материнской интонацией:
- Послушай, Николас: ты больше никогда сюда не придешь. Порой для человека открываются некие двери. Потаенные. Двери, о которых никто другой не знает. И не должен знать. Никто и не узнает. То, что случилось, повторить нельзя. Но ты сохранишь это в памяти навсегда. Пусть это греет тебя... - Она улыбнулась игриво, но в то же время, как мне показалось, чуть жестоко.
Наезжая в Рузвельт, я иногда мельком видел ее, но никогда не разговаривал. Тот наш полуденный дуэт превратился в моем воображении в сцену из спектакля, которую я вспоминал долгие месяцы. Годы. Я верил, что люблю ее, и сердце мое страдало. Но я не смел ослушаться. Она велела держаться подальше, и я держался. Постепенно, по мере того, как в центр моего внимания стала перемещаться Долорес Гарсиа, воспоминание стало меркнуть, голова заполнялась более уместными сюжетами. Но Адрианины рассказы продолжали роиться в памяти, как обрывки собственных снов. Они казались настолько необычными, что обязаны были быть правдой, и я никогда не терял надежды собрать их когда-нибудь воедино так, чтобы воздвигнуть исторический свод, под которым в будущем сможет родиться судьба менее трагическая, чем судьба Ады и ее сыновей.
Женщина, которая победила Сталина
I
Я поступил в колледж в Бостоне. Вскоре позвонил Алекс и сообщил, что тоже переезжает на север. У Круков не было принято учиться в высших учебных заведениях, он просто хотел рисовать, однако первым в семье признал, что ему недостает собранности, а Ада слишком оторвалась от жизни, чтобы направлять его. Ему казалось важным быть рядом со мной. Я попросил его позвонить по приезде, но, когда он позвонил, оказался занят и не смог с ним встретиться.
