Алекс сорвался с тормозов. Освободившись от материнской опеки, он осваивал возможности, которые жизнь предоставляла для утоления его аппетитов. Он не был красив, но в нем бурлила энергия, он излучал ее, как трепещущая на солнце фольга излучает свет. Поселившись в месте, где все было лишено корней и собственного веса, он с легкостью дрейфовал от одной женщины к другой, но ни к одной не привязывался. Они были для него водой, на поверхности которой он постоянно искал собственное отражение. А может, он искал в них мать?
Иногда, выпив, он говорил странные вещи: якобы предметы общались с ним, ножи просили его взять их в руку, кровати - спать в них, одежда отказывалась надеваться. Впрочем, он всегда был с причудами, жертва болезни исчезновения, любитель свободного стиха, так что я делал скидку на его странности.
Однажды я застал его в "Большой медведице" в мрачном настроении. Он сидел, надвинув на глаза ковбойскую шляпу, и едва взглянул на меня. Наверное, день был выходной, потому что бар оказался забит до отказа. Опрокинув пару кружек, Алекс полез в карман своей куртки с бахромой, вытащил тонкий листок голубой бумаги и протянул мне. Подталкиваемый со всех сторон и тоже не очень трезвый, я склонился над столом и в тусклом свете прочел:
Дорогой Алекс,
не сомневаюсь, ты очень погружен работой. Мы с Виктором, хвала Иисусу, живы. Беатрис иногда везет меня торговый центр, где работает Хэтти. Ты помнишь, мы с
тобой - одна душа. Это тайна. Мне бы так хочется видать тебя, но я знаю, что ты трудно вырваться с работы. Не забывай молиться. Это самое главное в жизни.
Вчера мне позвонить и сообщать, что на прошлой неделе умер твой отец.
Несмотря на неправильности в грамматике, почерк был аккуратный. Меня удивило, что она пишет по-английски, но я подумал, что таким образом она делает шаг навстречу сыну. Я положил руку Алексу на плечо. Он стряхнул ее.
- Мать ее! - Он заказал еще по кружке и взглядом велел мне заплатить. За славу отечества, брат!
Из музыкального автомата гремела музыка, сотрясавшая помещение, как несущийся табун взмыленных лошадей. Сосед Алекса, парень в синем джерсовом пиджаке, должно быть, нечаянно толкнул его, потому что пиво расплескалось. Мой друг развернулся и выпалил:
- Гребаный ирландский ублюдок.
Я вспомнил эпизод в парке Вариненко. Только на сей раз поблизости не было полицейского Майка. Коротко стриженный бык в изумлении посмотрел на нас, и, прежде чем я успел что-либо предпринять, Алекс набросился на него, схватив за шею своими тонкими руками. Родео длилось всего несколько секунд и закончилось тем, что Алекс оказался на полу, после чего нас обоих выставили за дверь под рев крупнорогатого стада, инструктировавшего, куда именно нам следует идти. Шляпу Алекса они оставили себе в качестве залога.
Я тащил друга по слякоти. Целых фонарей в этом районе не осталось, в темноте ясно выделялся рельеф лунной поверхности. У Алекса шла кровь из носа и качался один зуб. Отойдя подальше, чтобы нас не было видно из паба, мы остановились, и я обтер ему лицо снегом, настороженно озираясь по сторонам.
Вскоре после получения письма с сообщением о кончине отца Алекс наконец отправился навестить Аду. Эту поездку он впоследствии описал мне во всех ее мучительных подробностях.
Ада, в красном платье, открыла дверь и часто заморгала, словно не веря, что это он, окинула его взглядом с головы до ног и поправила очки на носу. Она постарела. Волосы были по-старушечьи повязаны платком, раньше он никогда ее такой не видел. Помада на губах размазалась, будто она только что встала с постели. Стоя на пороге, он, как борзая, втянул ноздрями воздух. Квартира пропахла жаренной на сале картошкой и сигаретным дымом.
- Пойдем, я тебя покормлю, - наконец сказала Ада.
- Я не голоден. - Он вошел в дом. - А где Виктор?
- Я только что приготовила обед, - проигнорировала она его вопрос и пошла в кухню. Алекс за ней не последовал. Как давно он не слышал этого маминого говора.
Он распахнул дверь комнаты, в которой они с братом выросли. В шкафу еще висели их вещи. На стене против кровати стояла шелковая ширма, на которой он когда-то по фотографии нарисовал отцовский портрет. Свирепость взгляда из-под густых бровей контрастировала с яркими, как в комиксах, красками, которыми тогда увлекался Алекс. Портрет напомнил ему плакаты, висевшие в Институте. Между семейными фотографиями и плакатами с изображением диктаторов и впрямь есть связь, подумал он, с трудом переводя дыхание и нашаривая в кармане флакончик с валиумом, рецепт он выпросил у врача.
