— Ну расскажи теперь, как там Одноглазый живет? Небось в новый дом перебрался?
— Еще не переходил.
— А старый-то сыну отпишет?
— Сыну, если живой вернется: писем давно нет. Ты потуши, Марья, лампу-то, поспим еще немного.
— Да когда спать, скоро вставать надо печку топить, а ты спи до завтрака, потом поговорим.
Она еще немного полежала, но не добившись от гостьи разговора, встала и пошла к печке щепать лучину. Потом она разбудила Анисью к завтраку и все расспрашивала обо всем и обо всех с подробностями.
Анисья ушла от нее, когда уже совсем рассвело.
— Так мы с тобой и не поговорили, сватья, по-настоящему-то! — сожалела Марья, прощаясь.
Анисья стояла на дворе, уже завязанная по самые глаза шалью, но мысль, не дававшая ей покоя, удерживала ее, и наконец сама Марья спросила:
— Ты чего?
— Марья, ты приди-ко ко мне на днях, дело есть.
— Что за дело?
— Придешь — узнаешь.
— Да не дури, сватья, говори!
— Нет уж! Придешь — скажу.
— Ладно, приду. Надо посмотреть заодно, как там живет Залесье, а то давно не бывала у вас.
Анисья поклонилась ей в пояс и пошла.
Марье не терпелось: она прибежала на следующий день, с утра. Войдя в деревню, она уже узнала, что Анисья сильно расхворалась с дороги, но в дом к больной не спешила, расспрашивая всех о новостях.
Через зимние рамы и закрытые двери, на печке, Анисья слышала высокий голос Марьи и с нетерпением ждала ее. Наконец она вошла в избу, деловито, как домой.
— Эй, умирающая! Ты где?
— На печке, — слабо простонала Анисья.
— Ну, что у тебя за дело?
— Разденься, Марья.
— Да разденусь. Ну, что за дело?
— Помоги мне, Марья, век тебя не забуду… Надо мне валенки выменять. Маленькие.
— Проньке?
— Ему.
— У Одноглазого?
— Да. Он как раз с лесозаготовок приехал вши стряхнуть да за едой, дня на два.
— А на что менять?
— На жакетку, на плюшевую. Доченькин подарок, помнишь?
— На жакетку? Да ты и верно дура, сватья! Да разве можно отдавать жакетку за одни валенки, да еще за маленькие?
— Так с ним разве сговоришься…
— Давай я пойду. Где жакетка?
— В сундуке.
Марья достала жакетку, завернула ее в большой платок и поинтересовалась:
— А какой длины валенки-то брать?
— А вот какой: вот от конца пальца, вот до этой царапины и будет его ножонка. Я вчера замеряла в Шалове. Ты дай лучинку, я сама отломлю мерку.
Марья подала ей лучинку.
— Вот такой размер, тут я прибавила на полмизинца: вырастет.
— Понятно. А маленькие валенки есть у него?
— Есть, я узнавала.
Марья взяла в карман мерку и ушла. Вернулась она нескоро, но зато когда возвращалась — крику было на улице еще больше. В избу она влетела красная, злая, но довольная.
— Сватья, вставай, пляши! Вот тебе валенки!
— А в узле-то чего? — спросила Анисья, свесившись с печки.
— А это рожь в придачу!
— Батюшки светы!.. Да как же он тебе столько отвалил? Тут ведь пуд будет.
— Не пуд, а полтора!
— Батюшки светы!
— Я ему говорю: не дашь в придачу зерна — скандал устрою на весь на наш на район. Дом, говорю, у тебя назад отберем и Проньке вернем, а хлебушко твой — тю-тю! Так он, веришь ли, рад-радехонек, что меня спровадил. Я думаю, не мало ли я с него взяла?
— Что ты! Ой, Марья, милая… Да куда же мне тебя сажать, чем угощать за это?
— Лежи, ледо ледящее! Я сама самовар поставлю. А вот это я у твоей соседки взяла для тебя, для больной.
— Чего это?
— Мясо вяленое. Поедим сейчас.
— Да что ты, Марья!..
— Молчи! Нечего ей рожу-то растить, делиться надо!
Марья была довольна своей победой и ходила по избе гоголем.
— Ну, тебе чего еще надо?
— Теперь бы валенки-то Проне как… Не знаю, когда меня хворь отпустит, а ведь он там в сапогах, захворает.
— Далеко до Шалова, — согласилась Марья. — Тут лошадь бы хорошо взять. Есть в колхозе лошадь-то?
— Есть одна, да разве дадут!
— А у председателя разве нельзя попросить?
— Не даст. Ни мытьем, ни катаньем не даст!
— Как это не даст? Я вот с ним сама поговорю!
Марья в сердцах бросила самоварную трубу на пол, накинула платок и выбежала на крыльцо. Через минуту у избы раздался ее голос:
— Эй! Ребята! Идите скорей сюда! Да идите, черти сопливые, скорей, еще чевокают! Бегите к председателю, скажите, чтобы мигом бежал: бабка, мол, Анисья помирает!
Анисья пыталась унять немного Марью, когда та вошла, поеживаясь, в избу, но гостья отмахнулась:
— Ничего, пускай пробежится! А ты позвала меня и молчи. Я сейчас тут хозяйка, а ты помалкивай.
У Марьи еще и самовар не успел расшуметься, как прискакал Ермолай Хромой.
— Анисья, ты чего? Анисья! — кинулся он прямо к печке.
— Не лезь! — прикрикнула на него Марья. — Вот так, отступи и сядь на порог, снежное ты чучело! Вот так! Ну, а теперь скажи, что мне с тобой сделать? А?
Ермолай растерялся.
В дверь кто-то заглянул, но Марья притопнула на них ногой и накинула крючок.
— Что с тобой сделать? Поленом тебя отходить али в тюрьму упрятать? А? Я думаю, что в тюрьму лучше будет, пожалуй…
Ермолай уже со страхом смотрел на ее хитрое кошачье лицо и невнятно, запинаясь бубнил:
— Ну, ты чего? Ты чего лаешься? Говори, чего тебе надо?
