За ночь у крыльца поднялся высокий остроухий сугроб. Санька машинально обломал его валенками и кинулся вдоль улицы, к мосту, сжимая в голой руке бумажку.
Во дворе у Журавлевых, за полуразобранным на дрова забором, чернела пустая собачья конура. «Убили собаку: кормить нечем», — подумал Санька и приблизился к дому. Он перевел дух и постучал в дверь. Не открывали. Он постучал второй и третий раз — по-прежнему никто не выходил. Санька стучал очень тихо, но сильнее он не мог: не хватало смелости. Тогда он встал на завалину и, придерживаясь рукой за наличник, несколько раз стукнул костяшками пальцев по стеклу.
В окне, словно в омуте, прошла какая-то тень, потом пропела где-то внутри дома дверь и глухо хлопнула. За перебоями сердца он услышал шаги.
— Кто? — спросил женский голос.
— Я-а…
— Кто ты?
— Я-а, тетя…
— Нету хлеба!
— Я не хлеба, тетя…
— А чего тебе? — допрашивала женщина, не открывая двери.
— Я другое… Бумажку вам…
За дверью стало тихо. Сопел ветер, подергивая голый куст у крыльца.
Санька не слышал и не видел, отворачиваясь от ветра, когда приоткрылась дверь, он только вдруг неожиданно заметил, что на него, смотрит большой темный глаз. Он вздрогнул.
— Какая бумажка? — прошептала женщина.
— Во! — подал Санька извещение.
Сухая, белая, как кость, рука протянулась из притвора. Потом дверь откинуло ветром, и женщина сама подалась к утреннему свету, на ступеньки, дрожа всем телом. Она стала читать, и Санька видел, как лицо ее перекосило, словно от боли, брови задергались и поднялись к морщинистому лбу. Но вот ее губы дрогнули, и крик, от которого у Саньки чуть не подкосились ноги, раздался в утренней тишине:
— Не мой! Не мне!
Она ткнула в Санькину грудь извещением и, дрожа, скороговоркой заговорила ему в лицо:
— Это не мне, не мне! Моего Степаном зовут, Степаном, а тут Дмитрий. Ишь ты какой!
Она столкнула его с крыльца и захлопнула дверь.
За рекой где-то выла собака — надрывно и протяжно, а голый куст у крыльца так мелко дергался на ветру, как будто зашелся в беззвучном смехе.
Санька нахохлился и заплакал, сунув руки в рукава. Он даже забыл, что надо идти домой, а стоял у крыльца и хотел только одного: чтобы кто-нибудь признался к этой бумажке.
На крыльцо опять неслышно вышла женщина.
Санька с надеждой глянул на нее.
Женщина подошла, положила в его карман полтора кусочка сахару, поправила съехавшую набок Санькину шапку и тихо спросила:
— Ты, паренек, Журавлев? Парасковьин?
— Ага, ейной…
— А рукавиц-то нет?
— Дома… — сквозь слезы проговорил Санька.
— Ну иди, батюшка, домой. — Женщина вздохнула и повторила: — Замерзнешь.
И Санька пошел по заснеженной улице назад, к своему дому, а откуда-то издалека донеслась артиллерийская стрельба, как будто на главной улице бегали по железной крыше.
Выехали в самое неподходящее время — под вечер и в дождь. Такая погода — не редкость даже в сенокос, стоит только задуть ветрам, и, глядишь, замутилось на горизонте, посерела и зарябила вода в реке, по-осеннему зашумели деревья, а небо все ниже приникает к земле, давит на душу ожиданием чего-то. Иной раз с полсуток все примеривается погода, потом вдруг оборвется ветер, тихо станет вокруг — да так, будто все на свете сразу перестало дышать, и вот уже пошел он, нежеланный, мелкий, как из частого сита…
— Только бы не затяжной, — вздохнул Алексей Иванович.
Он втянул голову в плечи, чтобы не мокла шея, привычно сгорбился и, прижимая локти к бокам, умело выехал из ворот. Когда телега простучала по мостку через канаву, он оглянулся на дом.
В окнах, за запотевшими стеклами, качнулись лица младших — бледные пятна — одно, два, три… Все они завидовали старшему брату, Славику, он сидел в телеге вместе с отцом, накрывшись мешком от дождя.
Славику радостно было, что отец взял его в столь серьезную поездку, к тому же это было очень неожиданно, поскольку раньше чем через два-три года он не рассчитывал попасть с отцом на сенокос.
— Хлеб береги: не размок бы! — хмуро бросил Алексей Иваныч через плечо.
Славик тотчас засуетился, зарыл торбу в сено, навис над ней грудью. Не замочит… Отец оглянулся, поправил косы и грабли, что тряслись позади, свешиваясь с телеги, тронул зачем-то мешок на голове сына, словно проверял, тут ли он, и надолго замолчал. Изредка он понукал лошадь, но голос его был совсем не таким, как раньше, — веселым и требовательным, в нем почему-то уже не было той силы удачливого делового мужика, каким слыл он в округе с молодых лет. Славик догадывался, отчего произошла за один только день такая перемена в отце, и не спрашивал. Он лишь выглядывал из-под мешка и видел, как все больше и больше темнеет серая фуфайка на согнутой родной спине.
— Папа, накройся.
Отец не ответил.
Покос находился далеко, за восемнадцать километров, в благодатной лесной стороне, где у отца были знакомые. Славику нравилось, что дорога неблизкая. Он неустанно смотрел вперед из своего укрытия, смотрел вдоль левого бока лошади, радуясь каждому новому повороту или пригорку, и все ждал, когда зачернеет лес и деревня Овраги.
