Потом еще восемь дней стояли солдаты за оврагом. Восемь дней ходила Катерина сама не своя. Каждый вечер она надевала синее выгоревшее платье, на ходу накидывала полушалок на плечи и все смелей и смелей выбегала к Захару, трепетная и горячая, с белой лентой в волосах.
А в последнюю ночь Захар и Катерина ушли далеко за деревню, к осевшим клеверным стогам.
Катерина вернулась на рассвете. Она тихонько вошла в избу и виновато присела на скамью. Вместо ленты в волосах ее темнела головка сухого клевера. Было еще рано, но в отступавшем сумраке уже видна была печь, косой сноп ухватов, стол. Беспокойно стучали ходики, а за оврагом совсем по-новому проиграл горнист.
— Ты чего это, а?
Мать большим пятном выплыла из сумрака кухни и, приблизившись, заглянула Катерине в лицо.
— Ты что же это натворила-то, а?
В голосе ее задрожали гнев и слезы.
— Что же теперь будет-то, а?
Катерина не двигалась.
— Делать-то, делать-то теперь чего, а? Он на фронт, а ты и осталась…
Она заревела, но тут же перешла на визг:
— Что ж он, паразит, не мог подождать, да? Окрутил дуру под балалайку! Не мог…
— Мама!..
— Молчи!
— Мама!
— Молчи, говорю! Что он, не мог подождать?
— А если его убьют?! — вдруг истошно крикнула Катерина, топнув ногой, и закрыла ладонями лицо.
В избе стало тихо.
Потом с улицы донеслись резкие командные окрики, послышался тяжелый хруп сапог.
Катерина подняла голову.
За окном грянула песня:
— На фронт… — прошептала Катерина.
Мать тяжело подошла к окошку, отвела занавеску и молча смотрела, опершись другой рукой о колено.
— Вон он! — угрюмо кивнула она, но тут же мягче добавила: — Вон он, с краю. Идет, не шелохнется, ровно свечка…
могучим валом накатывалась песня и, казалось, смывала на своем пути все, что не имело значения в тяжелые решающие дни.
— Иди. Простись! — страстно, с молитвенной скорбью проговорила мать, не отрываясь от окна, и глубоко вздохнула, словно сразу все пережила.
Полк провожала вся деревня. Многие далеко шли рядом с солдатами. Последними в деревню вернулись мальчишки, а Катерина — после них. Но и потом она еще долго смотрела с горы, как уходило к горизонту облако пыли, а кругом лежали пустынные поля, и река за деревней белела перед восходом холодно и ровно, как оброненная лента.
…Солнце уже коснулось за деревней земли, а Катерина все еще сидела на нижней ступеньке и устало смотрела на дуплистый пень от старой березы, лет десять назад сломанной ветром.
«Да-а… Вот уже и мамаша…» — спокойно думала она, проникаясь какой-то небывалой и не вылившейся ранее любовью ко всему окружающему ее миру с его далеко видными отсюда, сверху, полями, с рекой вдали, с монотонным гудом мотора кинопередвижки, с ребячьими криками, далеко летящими по росе.
— Угости-ко, Катерннушка, водицей!
Из-за оврага вышли дед и мальчик, жившие в другом конце деревни. Они несли из лесу полные корзины черники. Крупная, спелая ягода сочно поблескивала влагой.
— Да сиди, сиди! — замахал дед рукой, видя, что Катерина хочет подняться и идти за кружкой. — Сиди, мы и так напьемся, не велики баре!
Первым кинулся к ведру мальчик. Он стал на колени, приник к краю ведра черничными губами и стал торопливо и гулко пить.
— Пей, сыночек! Пей, не торопись, милый, — ласково сказала Катерина, заметив, что мальчонка исподлобья посматривает на нее.
Потом пил дед. Он поставил ведро на ступеньку крыльца, повыше, опустился перед ним на одно колено и долго, неторопливо пил. По временам он отрывался, тяжело дыша, вытирал усы и бороду и опять принимался пить.
— Ах, и до чего же хороша водица! До чего хороша! Это, Катеринушка, — ключевая или из Захарова колодца?
— Из Захарова, — ответила Катерина.
— Брысь! Пес тя скради! — хрипловато крикнула бабка Нюша, приходя понемногу в себя.
Кошка, что возилась на полу, у печки, затихла, а старуха все еще таращила в темноту глаза и не понимала, что же такое могло свалиться. Сердце от испуга билось часто, и это окончательно прогнало сон. Охая, она свесила ноги с печки и, вдруг вспомнив, что сегодня вторник, засуетилась:
— Ох, опоздаю! Ох, опоздаю и есь!
Она торопливо нащупала позади себя валенки, сбросила их на пол, слезла.
Замерзшее окошко глянуло сине-серым бельмом. Обдало холодом босые ноги. «Никак месяц светит?» — подумала старуха, различая стену напротив окна. Не надевая валенок, она нащупала на шестке коробок спичек, долго шарила по нему сухими пальцами, и наконец, когда спичка вспыхнула и осветила кухню, она увидела на полу упавшее со скамейки пустое ведро.
Спичка догорела. Бабка Нюша, выставив в темноте руку, пошла из кухни в другую комнату — в «передний угол». На стенке отчаянно стучали ходики.
