Мороз подергивал за пальцы, белым пушком тронул шаль под губой, прихватывал ноздри. Бабка Нюша посмотрела на дорогу — Разгуляева не видать. Она пошла дальше.
Вскоре из-за кустов олешника показалось Шабунино, деревня большая и, как считала бабка Нюша, богатая. За деревней, среди высоких старых берез, стояла белая церковь. Невдалеке от нее — крепкий дом священника, отца Серафима. Двери в этом доме закрываются плотно, в глубокие притворы, каждая со своим скрипом. Это бабка Нюша знает хорошо.
Несколько лет назад она сама себе навредила, высказавшись на колхозном собрании. Работала она ночным сторожем. В ее обязанности входил и подогрев воды на скотном дворе к утренней дойке. Всем была довольна старуха, да насочила ей на ухо Рябчиха, что-де мало ей платят в зиму, требуй, мол, прибавки, а не будут давать — откажись.
— Как же это так? — сказала на собрании бабка Нюша, собравшись с духом. — Зимой ночь доле, работы боле, а пишут мене трудодня? Не буду. Вот.
Не дождавшись ответа, она ушла в надежде, что за ней придут, «в ногах наваляются да напросятся». Но никто не пришел.
На том же собрании ночным сторожем назначили попросившуюся Рябчиху, а бабка Нюша через это тяжело расхворалась. Ей жалко было своей хорошей, тихой работы, жалко удобной соломенной постели за печкой, в водогрейке, где она тихонько от людей спала по ночам, часа по три. Нравилось ей и ходить по деревне, когда все спят. И все вокруг — и лес, обступивший деревню, и пятна построек во тьме, и ленивый лай собак, и длинный скотный двор с его густым запахом — все было ей привычно и любо. И вдруг — Рябчиха на ее месте!
Прохворав неделю, она, еще совсем слабая, поднялась: валяться не за кем. А жить надо. «Ежели господь не прибирает, — подумала бабка, — значит, черед не пришел. Все в его руках…»
Она надумала подкараулить председателя колхоза, сказать ему про себя. Она надеялась, что он ее пожалеет и прогонит обманщицу Рябчиху, а может, и деньжат выпишет… Кто его знает?
Председатель был человек еще молодой, присланный. Бабы говорили — грамотный. И не пил. Еще никому из мужиков не удавалось затащить его на рюмку самогону, даже в праздник.
Бабка Нюша остановила его в тот момент, когда он садился в кабину грузовика.
— Ну что тебе, бабушка? — спросил он.
— Да мне, дитятко, жить худо. Вот.
— Чем же худо-то?
— Дак ведь не на что.
Это председателя озадачило, и он спросил:
— А пенсию-то получаешь?
— То-то и есь, что не получаю.
— Ну, алименты с детей?
— Детишек-то вот и нету.
— Гм. А муж?
— Это Сеня-то?
— Ну Сеня или кто другой…
— Христос с тобой! Другой! Другого не было. А Сеня убитой. Давно уже…
— Ну вот за мужа и получай. Есть документ о его гибели?
— Есть бумажка, да больно трепана. Дома она.
Председатель нетерпеливо переступил с ноги на ногу и сказал:
— Ты возьми ту бумажку и покажи в сельсовете, председателю. Там тебе должны устроить пенсию.
Все-таки ей хотелось, чтобы именно председатель колхоза посмотрел ее бумажку. Уж больно нравился ей этот бойкий председатель, и она ему верила. Но когда она пришла в правление, оказалось, что председатель уехал в район.
Бабка Нюша направилась в сельсовет, но чем ближе она подходила к большой избе, тем сильнее боялась, что над ней, над церковницей, только посмеются там, пристыдят. Однако вспомнила председателя сельсовета — высокого, болезненного мужчину, который на собраниях всегда говорил дело, — и поднялась на крыльцо. Тревожило только, что в помощниках у председателя вместо приветливой девчушки-секретаря, как раз на ее месте, торчал теперь Тимоха-пьяница.
Как-то раз привезли из города на скотный двор патоку. Ночью Тимофей вместе со сторожем Рябчихой взяли да и украли четыре ведра, да самогону наварили, да и напились на буднях. Тимофей-то уснул в снегу, простыл, и ему, как сказывали бабы, одно легкое совсем вырезали, сердешному. Оттого и пить он стал пуще, что место внутри ослобонилось. Работать в колхозе не может: больной. Так вот и пристроился в тепле. Но, слышно, не залюбил его председатель, прогнать вроде хочет…
«Ну уж будь что будет! Никто как господь…» — прошептала бабка Нюша и, помолившись в темном коридоре, открыла дверь.
Рабочий день только начался, и посетителей никого не было. Бабка Нюша вошла в пустую комнату с одним окном и заглянула в полуоткрытую дверь другой комнаты. Председателя там не было. На его месте за столом сидел Тимоха.
Бабка Нюша так тихо вошла в своих подшитых валенках, что секретарь сельсовета не слышал ее. Он сидел, подпирая кулаками свои широкие щеки, так что они, завалив глаза, подобрались к самым бровям. Казалось, он спал.
— Тимоха, — позвала было бабка Нюша, но в горле у нее только просипело, и она стала откашливаться.
— Бабка Нюша?
— Да-а…
— Чего те?
— Мне… к председателю я, Тимоша. Вот.
— Не Тимоша, а Тимофей Фомич. «Тимоша»! Шляются тут всякие…
— Я не шляюсь, я пришла в сельсовет, вот. Это не твой сельсовет, а обчий. Я не хуже тебя, никто не скажет, что хуже, я ведь…
— Ну хватит бубнить, а то возьму да выгоню.
