— Ба! Да никак седьмой? — проговорила она, жмурясь от света вновь зажженной спички. Однако, присмотревшись, она успокоилась: времени было лишь половина пятого.
Когда она зажгла лампу и направилась к валенкам, из-под печи шмыгнула кошка с мышью в зубах.
— Брысь! — шлепнула ногой бабка Нюша. — Брысь, окаянная сила, прорва эдака! Тьфу!
Она еще долго брюзжала, надевая валенки, но мысли ее уже уходили далеко. Она думала о том, что занимало все ее существо и с чем связаны были в последнее время все помыслы, — о пенсии. Это за ней собиралась бабка идти в город, в «собес». Слово это она выучила наизусть, по буквам, еще с весны, когда соседка Рябчиха, баба въедливая и остроязыкая, уверила бабку Нюшу, что та может-таки получить пенсию.
— Токо не проговорись, что три года мыла полы в церкви, а то не дадут, — предупредила Рябчиха и забрала курицу-клушу за совет.
С тех пор лишилась старуха покоя. Лежа ли на печке, вскапывая ли свои шесть грядок, управляясь ли с хозяйством, то есть кормя шесть кур и петуха, или хворая, — она все время думала о пенсии. Все мысли, связанные с планами на жизнь, она начинала с одной: «Вот, бог даст, получу пенсию и тогда…» И ей рисовалась картина: сидит она на крыльце под вечер, а почтальон, шабунинский парень на велосипеде с трескучим мотором, подвозит ей в положенный день пенсию, да целых двадцать рублей. Она приглашает его в «передний угол», угощает чайком с сушеной малиной и тщательно выписывает на бумажке одну букву: «С» — Степанова, значит, а после буквы — волнистый хвостик…
Однажды ночью ей показалось, что она разучилась расписываться. Разволновавшись, она встала, зажгла лампу, отыскала за божницей старый, облезлый карандаш и долго упражнялась на клочке обоев. Буква «С» выходила кособокой, а хвостик у нее казался то длинен, то короток. Бабка ушла спать, когда заломило голову и началась острая резь в глазах. Утром она осмотрела свои росписи и решила, что пенсию ей получать можно.
К вечеру того же дня она пошла к учительнице писать бумаги, без которых в собесе, как говорила Рябчиха, и разговаривать-то не станут.
Уборочная затянулась, и попутной подводы в город все не было. Правда, до города пылила частенько колхозная машина, и бабка Нюша всерьез подумывала ехать на ней, невзирая на тряскую дорогу, но всякий раз не хватало духу. «А вдруг, как летось, машина-то с моста да в реку? Долго ли до греха?»
Она ждала, что кто-нибудь ее подвезет на подводе, но осенние дожди надолго испортили дорогу, а бригадир Разгуляев Иван, пообещав однажды взять ее с собой в город, заторопился, забыл и уехал один.
И вот пришел декабрь. По утрам стало холодно вставать с печки. Оконные стекла все реже и реже оттаивали в полдень, а загулявшаяся кошка надрывно пищала от холода на крыльце.
На днях, когда бабка Нюша уже собралась идти в город пешком, пока снег неглубок, к ней зашел Разгуляев и сказал, чтобы она готовилась во вторник в «район»: он едет продавать поросенка.
В понедельник вечером она положила в мешочек несколько картофелин, соль, отрезала от начатой буханки хлеба, который по настоянию шабунинской учительницы носят ей девочки-пионерки, добавила к этому два соленых огурца и положила узелок на край стола. Потом она открыла сундук. Там, на самом дне его, лежало все ее богатство: два платья, старая жакетка с пыжами на плечах, шерстяной платок и две косынки ковровой расцветки, «ни разу не надеванные». Она знала, что если не будет пенсии, то и это все ей придется продать на еду.
Она перевела спокойный взгляд на узелок в правом углу. В нем хранились одежки, приготовленные «на смерть». Там же немного денег от проданного сарая: батюшке — за отпевание, столяру — за гроб, мужчинам на водку — за могилу.
Сверху лежала синенькая рукавичка, заменявшая бабке Нюше кошелек. Достав из нее четыре рубля, она постояла, подумала и один положила обратно. «Не с неба манна», — решила она.
Деньги и справку она завернула в тряпочку и сунула в карман шубенки, висевшей на стене.
Встав, разбуженная кошкой, к половине шестого, она уже собралась и решила не ждать обманщика Разгуляева. Дорога в город одна, и он все равно ее догонит, если поедет. Бабка Нюша накинула поверх платка шаль с кистями, взяла у порога палку и вышла на крыльцо, похлопав рукавицами по своей овчинной шубенке.
Конец ночи был светел. Поздний месяц еще не опустился за крыши, и тени от домов и деревьев казались темными проталинами на голубых сугробах. Березы, высвеченные инеем, белели и искрились, только чернели на них сгустки прошлогодних грачиных гнезд, словно большие комья грязи.
Она широко перекрестилась и пошла, опираясь на палку, к проезжему прогону за прудом, откуда начиналась дорога в город.
Пройдя с километр и поднявшись на гору, она остановилась, мучимая одышкой. В низине лежала ее деревня. Серой мутью подступал к ней заиндевелый лес. Слева широко распахнулись поля, темнеющие низинами, а за ними, у неприметных перелесков, — далекие деревни. Там столбовая дорога. Там огни…
