Ночью я закрывала глаза и думала об Андрюсе. Видела, как он проводит пальцами сквозь свои взлохмаченные тёмные волосы, чувствовала, как его нос касается моей щеки вечером накануне отъезда. Вспомнила его широкую улыбку, когда он шутил в очереди. Видела его внимательные и взволнованные глаза, когда он дарил мне «Домби и сына», и уверенность, с какой он меня провожал. Он сказал, что найдёт меня. Знает ли он, куда нас занесло? Что они смеялись и спорили на наши смерти? «Найди меня!» — шептала я.
Мужчина, который накручивал часы, смотрел на небо и сказал, что надвигается буря. Я поверила ему, потому что небо стало бледно-серым, а энкавэдэшники засуетились. Они кричали на нас. В их «давай» чувствовалась безумная спешка. Даже Иванов пришёл. Обычно он командовал нами на расстоянии. Теперь же он бегал то к своему бараку, то от него и руководил всем и всеми.
Госпожа Римас попробовала договориться, чтобы нам перед бурей выдали пайки наперёд.
Иванов только засмеялся:
— Во время бури работать вы не будете. За что же вам тогда пайки давать?
— А как нам жить без хлеба? — спросила госпожа Римас.
— Не знаю. А как? — ответил Иванов.
Я натаскала дров от барака НКВД. Другого выхода не было. Нам следовало запастись перед бурей. Я пошла принести ещё, как вдруг пошёл снег.
И тут я увидела это.
Мама стояла за бараком НКВД и разговаривала с Ивановым и Крецким. Что она делает?! Я спряталась и принялась подсматривать. Иванов сплюнул, потом наклонился почти к маминому лицу. У меня сердце пустилось вскачь. Вдруг он приложил руку в рукавице к виску, словно собрался застрелиться. Мама содрогнулась. Иванов закинул голову и заржал, после чего пошёл к бараку НКВД.
Мама и Крецкий стояли неподвижно, вокруг падал снег. Крецкий положил руку маме на плечо. Я увидела, как у него зашевелились губы. У мамы подкосились ноги, и он придержал её за талию. Её лицо скривилось, мама упала ему на грудь и ударила его по плечу кулаком.
— МАМА! — закричала я и побежала к ней, зацепившись за полено, что выпало у меня из-под пальто.
Оторвав от Крецкого, я потащила её к себе:
— Мама!
Мы упали на колени.
— Костас… — всхлипывала она.
Я гладила её по волосам, обнимала. Крецкий переминался с ноги на ногу.
Я взглянула на него.
— Расстреляли. В Красноярской тюрьме, — сказал он.
Воздух словно обвалился вокруг меня, и тело пошло куда-то вниз, в глубокий снег.
— Нет, это неправда! — сказала я, глядя на Крецкого в поисках подтверждения моих слов. — Он едет к нам. Он в пути. Они лгут, мама! Они считают, что он погиб, потому что его там нет. Он получил мои рисунки. Он едет к нам!
— Нет. — Крецкий покачал головой.
Я взглянула на него: «Нет?»
Мама рыдала, крепко обнимая меня.
— Папа? — Это слово едва слетело с моих губ.
Крецкий шагнул к нам, хотел помочь маме подняться. Ненависть, отвращение просто полились из меня:
— А ну отойди! Не подходи. Я ненавижу тебя. Слышишь? НЕНАВИЖУ!
Крецкий посмотрел на маму долгим взглядом.
— Я тоже… — сказал он и пошёл, оставив нас в снегу.
Мы проваливались всё глубже и глубже, снег обволакивал нас, а ветер иголками впивался в лицо.
— Мамочка, идём. Буря начинается.
Ноги её не держали. С каждым шагом её грудь с трудом поднималась, и нас качало. Снег кружил вокруг, застилая глаза.
— ПОМОГИТЕ! — кричала я. — Кто-нибудь, ПОЖАЛУЙСТА! — В ответ лишь завевал ветер. — Мама, иди по моим следам. Идём со мной. Нам нужно возвращаться. Метель.
Мама не шла. Только повторяла папино имя.
— ПОМОГИТЕ!
— Елена?
Это была госпожа Римас.
— Да! Мы здесь! Помогите нам! — кричала я.
Из-за снеговой стены появились две фигуры.
— Лина?
— Йонас! Помоги!
Из метели вышли мой брат и госпожа Римас, протягивая руки вперёд.
— Боже милостивый, Елена! — воскликнула госпожа Римас.
Мы занесли маму в юрту. Она лежала на доске лицом вниз, рядом с ней сидела госпожа Римас, а Янина внимательно смотрела на неё.
— Лина, что случилось? — испуганно спросил Йонас.
Я смотрела в одну точку.
— Лина!
Я взглянула на брата:
— Папа.
— Папа? — Он опустил голову.
Я медленно кивнула. Говорить не могла. С моих губ сорвался звук — искажённый, болезненный стон. Нет, это неправда. Этого не может быть. Только не папа. Я отправила ему свои рисунки.
Я увидела, как изменился на лице Йонас. Вдруг он снова стал мальчиком — ранимым, маленьким. Не юным мужчиной, который борется за свою семью и курит самокрутки из книг, а школьником, что прибежал в мою комнату в ночь, когда нас забрали. Он посмотрел на меня, на маму. Подошёл к ней, лёг рядом и аккуратно обнял её. В щель в стене залетал снег, падая им на волосы.
Янина обняла меня за ноги и что-то тихо забормотала.
— Как жаль. Жаль, — говорил Повторитель.
76
Я не могла спать. Не могла говорить. Всякий раз, когда закрывала глаза, видела разбитое лицо папы, выглядывающее из туалетной дыры. «Держи себя в руках», — говорил он мне.
Истощение и горе глубоко въелись в каждую часть моего тела, но сознание было ясным. В голове словно что-то перемкнуло, и на меня без конца сыпались образы тревоги, муки и горя.
