И я увидела. На снегу лежала большая сова. Её белые перья так сливались со снегом, что я не сразу её заметила. Тело у неё было длиной сантиметров с шестьдесят. У большой хищницы оказались маленькие коричневые крапинки на голове и туловище.
— Она спит? — спросила Янина.
— Мне кажется, она мертва, — ответила я.
Я достала из кармана палочку и потормошила её за крыло. Сова не пошевелилась.
— Да, мертва.
— Как думаешь, её можно съесть? — спросила Янина.
Поначалу я была в шоке. А затем представила её пухлую тушку, которая жарится над нашей бочкой, словно цыплёнок. Я снова потормошила сову, после чего взяла её за крыло и потащила. Тяжёлая, но по снегу скользит.
— Нет! Волочить нельзя. Энкавэдэшники увидят и заберут, — сказала Янина. — Спрячь под одежду.
— Янина, сова ведь огромная. Она туда не поместится.
От мысли о мёртвой сове под пальто меня передёрнуло.
— Но я хочу есть, — заплакала Янина. — Пожалуйста. Я тебя впереди буду заслонять. Никто не увидит.
Я тоже хотела есть. И мама. И Йонас. Я склонилась над совой и попыталась прижать её крылья к туловищу. Они оказались твёрдыми. Морда у неё была острая, угрожающая. Я не представляла, как смогу прижать её к своему телу. Я взглянула на Янину, и девочка, выпучив глаза, кивнула.
Я осмотрелась.
— Расстегни мне пальто.
Её маленькие ручки принялись за дело.
Я подняла мёртвую хищницу и приложила к своей груди. По моему телу прокатилась дрожь отвращения и страха.
— А теперь быстренько застегни.
Пальто не застёгивалось. Очень уж большой оказалась сова. Борты на мне едва сходились.
— Переверни, чтобы морда не торчала, — сказала Янина. — Всё равно она такого же цвета, как и снег. Идём, скорее.
Скорее? Как я пройду пять километров, беременная мёртвой совой, так, чтобы не заметили энкавэдэшники?
— Янина, не спеши. Я так быстро не могу. Она очень большая. — Изогнутый клюв колол меня в грудь. Мёртвая сова была жуткой. Но мне так хотелось есть!
Другие депортированные с удивлением взглянули на меня.
— У нас мамы болеют. Им нужно есть. Поможете нам? — объяснила Янина.
Незнакомые люди окружили меня, пряча от посторонних глаз, и проводили к юрте. Никто у нас ничего не спрашивал и не просил. Они радовались, что кому-то помогли, что у них что-то получилось, — хоть личной выгоды им с того и не было. Мы старались прикоснуться к небесам, находясь на дне океана. И я знала: подсаживая друг друга, нам удастся подняться хоть немного выше.
Мама Янины ощипала сову. Мы все столпились вокруг самодельной печки, чтобы нюхать, как пахнет блюдо.
— По запаху похоже на качку, как думаешь? — спросил Йонас. — Давай представим, что это качка!
Тёплое мясо оказалось божественным на вкус. Пусть и жестковатое: можно было растянуть удовольствие, долго пережёвывая. Мы представляли, что сидим на королевском банкете.
— А как вам маринад из крыжовника? — спросила госпожа Римас.
— Это просто чудо! Спасибо, Лина! — поблагодарила мама.
— Это всё Янина. Она сову нашла!
— Её нашла Ляля, — исправила меня Янина.
— Спасибо, Яниночка! — сказал Йонас.
Янина светилась, держа полную пригоршню перьев.
78
Наступило Рождество. Вот и ползимы уже почти позади. Есть чему радоваться.
Непогода по-прежнему не отступала. Стоило улечься одной бури, как по её следам уже надвигалась другая. Мы жили, как те пингвины, замерзая под слоем снега и льда.
Госпожа Римас стояла возле пекарни.
От запаха сливочного масла и какао она заплакала. Энкавэдэшники пекли для себя торты и печенье. Они ели рыбу, пили горячее кофе, вкушали американские мясные и овощные консервы. Поев, играли в карты, курили сигареты, а может, и сигары, выпивали по рюмке коньяка. Затем растапливали печь в своём кирпичном бараке и накрывались меховыми одеялами.
Мои рисунки становились меньше — бумага заканчивалась.
Сил маме не хватало. Она даже не смогла высидеть Сочельник. Долго лежала. Её волосы примёрзли к доске. Она раз за разом проваливалась в сон и просыпалась, чтобы лишь помахать нам, когда мы оказывались поблизости.
Вместе с вшами пришёл тиф. Повторитель заболел и настаивал на том, чтобы уйти из нашей юрты.
— Вы такие хорошие. Это для вас небезопасно. Небезопасно, — говорил он.
— Да, ступай прочь, — сказал Лысый.
Он перешёл в юрту, где жили люди с лихорадкой, сыпью, в бреду… Мы с госпожой Римас его проводили.
Прошло четыре дня — и я увидела его голое тело с широко раскрытыми глазами на куче мертвецов. Отмороженная рука у него была без кисти. Песцы выели ему живот, открыв внутренности и запятнав кровью снег.
Я отвернулась и закрыла глаза.
