Мы не были больны, а вот другие — да. Каждый день во время остановки мы выглядывали из вагона и считали выброшенные тела. С каждым разом их становилось всё больше и больше. Я заметила, что Йонас отслеживает количество детей, ставит пометки камнем на половой доске. Я смотрела на эти пометки и представляла над каждой из них нарисованное лицо: волосы, глаза, нос, рот…
Люди прикидывали, что мы едем на юг. Тот, кого ставили в дозор возле дыры, выкрикивал, что написано на знаках и табличках, когда мы их проезжали. От дрожания вагона у меня затекли ноги. От вони отяжелела голова, а всё тело ужасно чесалось. Вши кусали над линией волос, за ушами, под мышками.
Мы проехали Вильнюс, Минск, Оршу, Смоленск. Города я записывала чернилами на носовом платке. Всякий раз, когда открывались двери и становилось светло, я добавляла деталей и знаков, которые папа распознает: наши дни рождения, а также «vilkas» — волк по-литовски. Рисовала я при этом только посредине, а вокруг изобразила много рук, которые касаются друг друга пальцами. Под руками я написала «передайте дальше» и нарисовала литовскую монетку. Если носовой платок сложить, надписей видно не будет.
— Рисуешь? — прошептал седой мужчина, накручивая при этом часы.
Я подскочила.
— Я не хотел тебя напугать, — сказал он. — И никому не скажу.
— Я бы хотела передать это отцу, — сказала я тихо. — Чтобы он мог нас найти. Думаю, мне удастся передать этот платок так, чтобы он в конце концов дошёл до него.
— Разумно, — заметил мужчина.
Он в этом путешествии относится ко мне хорошо. Но могу ли я ему доверять?
— Мне нужно дать это кому-то, кто поймёт, насколько это важно, и передаст дальше.
— Я могу тебе помочь, — сказал он.
Мы ехали восемь дней, а после поезд дёрнулся и стал замедляться.
Возле дыры-окошка в то время дежурил Йонас.
— Там ещё один поезд. Он едет в противоположную сторону. Остановился.
Наш вагон едва тянулся, всё больше теряя в скорости.
— Едем мимо него. Там мужчины. Окна в вагонах открыты, — продолжал Йонас.
— Мужчины? — переспросила мама. Она быстро пробралась к окну, поменялась с Йонасом местами и что-то крикнула по-русски. Ей ответили. Её голос стал энергичным, она заговорила быстро, набирая в грудь воздуха между вопросами.
— Бога ради, женщина! — сказал Лысый. — Может, вы отвлечётесь и расскажете нам, что происходит? Кто это?
— Солдаты, — ответила мама возбуждённо. — Они едут на фронт. Между Германией и СССР война. Немцы входят в Литву! — прокричала мама. — Слышите? Немцы в Литве!
Люди в вагоне воспрянули духом. Андрюс и Йонас весело заорали. Госпожа Грибас запела «Верните меня на Родину!» Люди принялись обниматься и кричать «ура».
Только Она молчала. Её ребёнок умер.
19
Поезд с русскими солдатами поехал дальше. Двери открылись, и Йонас выскочил с вёдрами. Я посмотрела на Ону. Она всё прикладывала мёртвого младенца ртом к груди.
— Нет, — цедила она сквозь зубы, покачиваясь со стороны в сторону. — Нет. Нет.
Подошла мама.
— О боже! Мне так жаль!
— Нет! — закричала Она, прижимая к себе ребёночка.
Мои сухие глаза наполнились горячими слезами.
— Ну и чего плакать? — сетовал Лысый. — Вы ведь знали, что так будет. Чем тут ребёнку питаться — вшами, что ли? Вы все — придурки. Так даже лучше. Когда я умру, то, надеюсь, у вас хватит ума меня съесть — конечно, если вам жить хочется.
Он и дальше что-то ворчал и злился. Слов было не разобрать. Я слышала только его голос, который словно бился в мои уши. Кровь пульсировала в груди, поднималась по шее к голове…
— БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! — закричал Андрюс и, пошатываясь, двинулся к Лысому. — Если ты, дед, сейчас же не закроешь рот, я тебе язык вырву. И тогда тебе эти советские ещё добренькими покажутся.
Никто ничего не сказал, никто не попытался остановить Андрюса. Даже мама. Мне стало легче, словно эти слова произнесла я.
— Ты же ни о ком не думаешь, кроме себя! — не унимался Андрюс. — Когда немцы выпрут советских из Литвы, мы тебя на рельсах оставим, дабы никогда больше не видеть!
— Парень, ты не понимаешь. Немцы не решат нашу проблему. Они создадут новую, — сказал Лысый. — Те чёртовые списки… — пробормотал он.
— Тебя никто слушать не желает, понял?
— Она, милая, — сказала мама. — Дай, пожалуйста, ребёнка.
— Не отдавайте его им, — умоляла Она. — Я вас очень прошу.
— Мы не отдадим его охранникам. Я обещаю, — сказала мама. Она в последний раз осмотрела маленького, проверила сердцебиение и дыхание. — Мы завернём его во что-то красивое.
Она всхлипнула. Я пошла к открытым дверям отдышаться.
Вернулся Йонас с вёдрами.
— Почему ты плачешь? — спросил он, залезая в вагон.
Я покачала головой.
— Ну что случилось? — не отступал Йонас.
— Малыш умер, — сказал Андрюс.
— Наш малыш? — тихо переспросил он.
Андрюс кивнул.
