Я оглянулась на часовых. И стоило мне лишь пошевелиться, как они развернулись и направились ко мне. В отчаянии я не знала, куда спрятаться. Схватилась за дно вагона, упёрлась во что-то ногами и так и повисла под поездом. Топот ботинок приближался, приближался, и вот он уже возле колеса. Я закрыла глаза. Они говорили по-русски. Вспыхнула спичка, осветив ботинок часового. Они тихо разговаривали. Руки у меня дрожали, я судорожно цеплялась за дно вагона. «Скорее». Руки потели, держаться становилось всё тяжелее. «Уходите». Мои мышцы горели. Часовые всё болтали. «Пожалуйста». Я прикусила губу. «Проходите!» Где-то залаяла собака. Часовые двинулись в ту сторону.
Мама и седовласый мужчина затащили меня в вагон. Я ударилась об открытые двери, судорожно пытаясь отдышаться. Девочка с куклой приложила пальчик к губам и кивнула.
Я взглянула на Андрюса. Кровь запеклась возле его зубов и в уголках губ. Челюсть опухла. Я ненавидела их — и Советский Союз, и НКВД. Я посеяла в сердце зерно ненависти и поклялась, что оно вырастет в могущественное дерево, а корни его задушат их всех.
— Как они могли так поступить? — спросила я вслух и оглянулась по сторонам. Все молчали. Как мы можем защищать себя, когда все напуганы и боятся даже слово сказать?
Говорить должна я. Я всё запишу, зарисую. Я помогу папе найти нас.
Андрюс задвигал ногами. Я взглянула на него.
— Спасибо, — прошептал он.
15
Я вскинулась и проснулась рядом с Йонасом и Андрюсом. Двери вагона были закрыты. Люди начали паниковать.
Из двигателей со свистом вылетал пар.
— Пожалуйста, не двигайтесь без особой нужды, — попросила госпожа Грибас. — Нужно, чтобы всегда был доступ к туалету.
— Госпожа библиотекарша, вы нам сказку расскажете? — принялась просить девочка с куклой.
— Мама, — захныкал кто-то из малышей, — мне страшно. Включи свет!
— Ни у кого фонаря нет? — спросил кто-то.
— Ага, у меня в кармане ещё и обед из четырёх блюд имеется, — буркнул Лысый.
— Господин Сталас, — сказала мама, — пожалуйста, не нужно. Мы все стараемся, как можем.
— Девочка, — распорядился он, — выгляни вон в ту дыру и расскажи, что там видно.
Я прошла в переднюю часть вагона и подтянулась.
— Солнце встаёт, — сказала я.
— Сейчас нам не до поэзии, — заворчал Лысый. — Что там происходит?
Паровоз снова свистнул, затем клацнул.
— Энкавэдэшники идут с винтовками по поезду, — сказала я. — Ещё какие-то люди в тёмных костюмах смотрят на вагоны.
Мы почувствовали, как поезд дёрнулся и тронулся.
— Повсюду на платформе лежат какие-то вещи, — заметила я. — И много еды.
Люди застонали. Станция была такая жуткая, пустая, словно застывшая, и при этом усеянная остатками того хаоса, который не так давно там господствовал. Везде валялась обувь без пары, виднелся костыль, открытая дамская сумочка, осиротелый плюшевый мишка.
— Отъезжаем от станции, — сказала я и вытянула шею, чтобы посмотреть, что впереди. — Там люди, — рассказывала я дальше. — И священник. Он молится. Мужчина держит большое распятие.
Священник поднял взгляд, махнул кадильницей и перекрестил наш поезд, который катил мимо него.
Он пришёл проводить нас в последний путь.
16
Пока мы ехали, я рассказывала обо всём, что видно из окна. О Немане[3], больших храмах, зданиях, улицах, даже деревьях. Люди всхлипывали, Литва никогда не казалась такой прекрасной. Цветы изобиловали невероятными красками на фоне июньского пейзажа. А мы ехали сквозь него, и на вагоне нашем было написано: «Воры и проститутки».
Спустя два часа поезд стал замедляться.
— Мы подъезжаем к станции, — сказала я.
— Что написано на знаке? — спросил Лысый.
Я подождала, когда поезд подъедет ближе.
— «Вильнюс». Мы… в Вильнюсе, — тихо проговорила я.
Вильнюс. Столица. Мы учили в школе историю. Шестьсот лет назад великому князю Гедимину приснился сон. Он увидел железного волка, который стоял на высоком холме. Князь спросил у жреца об этом сне, и тот сказал Гедимину, что железный волк — знак большого, прекрасного и могущественного города.
