— Гм…
Ковач не смягчился, не расчувствовался; погасил в пепельнице окурок.
— Скажем так: на пороге смерти, — с усилием прибавил хозяин.
— Юмор человека, обреченного на долгую жизнь.
Слова эти прозвучали сурово и беспощадно, но Немере лишь улыбнулся.
— Как вижу, тебя всесторонне информировали.
Гость неожиданно встал.
«Ковач! Боже, ну и фамилия!» — мелькнуло в голове у Немере.
— Какого черта! Я не какой-нибудь сукин сын и не шут гороховый, — молвил он гневно, губы его дрожали.
Открылась дверь, и в комнату вошла Марта, неся на большом подносе кофейник, чашки и прочее.
— Банди, выпейте, пожалуйста, кофе, — встревоженно проговорила она.
Откинувшись на спинку кресла, Немере злорадно скривился.
— Ну что ж, если моя жена так благоволит к тебе… — любезно сказал он.
Ковач, нахмурившись, вынужден был опять сесть.
Воцарилось молчание, слышалось лишь позвякиванье фарфоровой посуды, серебряных ложек да тихий стон кусочка сахара, тонувшего в горячей темной жиже.
— А твоя жена тоже блестящий специалист? — между двумя глотками спросил Немере, поглаживая чашечку бледными пальцами; спросил просто так, между прочим.
— Была блестящим специалистом.
— Была?!
— Пока не умерла.
— Вот так номер!
Эти пошлые слова вырвались у него невольно. Он закусил губы и теперь уже не решался смотреть ни на жену, ни на гостя.
— Уже год, как нет бедняжки, — проговорила Марта робко, умоляюще, с отчаянием в голосе.
— Ты ее знала?
— Нет, нет. Товарищ Ковач… Банди… всего с полгода живет в нашем районе.
— В районе?!
— Да.
— Ты в городе, он в районе… — Немере улыбнулся. — Словом, не сослуживец, скорей коллега.
— Он — безупречный работник.
— Понимаю, — вполне миролюбиво протянул Немере.
«Всегда, даже когда я был здоров, мне удавалось чутко улавливать разные нюансы, — подумал он. — Всегда, во всем».
Марта и Ковач, как видно, слегка успокоились.
— Прости, Банди…. я и не думал… — С обезоруживающей искренностью Немере посмотрел на гостя. — Прости, пожалуйста.
— Охотно… Ничего страшного не произошло.
— Ты великодушный человек. Спасибо. — И после короткого молчания: — Так как же ты попал в этот район?
— Приехал из комитата.
— Сюда из комитата?! — захохотал Немере.
Губы у Ковача скривились, он взглянул на Марту и наконец ответил:
— Сюда или еще куда-нибудь… мне было все равно. Только бы уехать. Иначе я не мог. Да что говорить? Это личное мое дело.
— А почему? — оживился Немере. — Ведь…
— Я сказал: мое личное дело, — решительно перебил его Ковач.
— Хорошо, пусть будет так. Но могу я спросить: дети у тебя есть?
— Дочка. Студентка.
— А у нас отличный парень.
— Марта мне говорила.
— Разумеется. Как это я не догадался?
Он так произнес последние слова, что Марта и гость недоверчиво насторожились. «Как дикие звери, — с удовлетворением подумал Немере. — Вспугнутые, прислушиваются, принюхиваются…»
И снова тягостное молчание. Взгляды мужчин скрестились. Ковач поставил чашечку на стол, так что она зазвенела. Руки у него явно дрожали.
— Спасибо за кофе. С удовольствием выпил, — хрипло пробормотал он, не глядя на Марту.
— Не за что. А вот мне есть за что тебя благодарить. — И когда гость приготовился встать, хозяин, слегка наклонившись вперед, продолжал: — Прости, но ты не сказал… твоя дорогая жена… что она…
— Работала бухгалтером, — отрезал Ковач.
— Я не о том. Отчего она умерла?
Ковач прикусил губу и, опершись на ручки кресла, резким движением поднялся.
— У нее было воспаление спинного мозга. — Он чуть ли не выплюнул свой ответ в лицо Немере и повернулся к Марте. — Мне пора идти.
— Ох, — горестно вздохнул Немере. — Не понял… так что с ней было?
— Ну? Чего ты не понял?
— Воспаление мозга из-за ущемления нерва в позвоночнике?
— Иштван! Хватит!
— Конечно…
— Не хами. В самом деле, хватит уже!
Спасаясь бегством, гость покинул комнату, квартиру, выскочил на лестницу. Марта вышла следом за ним.
Немере знал, что эти двое стоят сейчас во дворе и в отчаянии смотрят друг на друга; им больней, чем ему: рана у них свежая, глубокая, трудно исцелимая. Мужчина с некоторым опозданием хватает женщину за руку, судорожно, безнадежно; затем, наверное, робко, смущенно целует ее натруженные руки, одну, потом другую. И Немере знал, что Марта с трудом сдерживает слезы и что сам он, сидящий сейчас в комнате и не чувствующий физической боли, вел себя подло, как драчливый петух, но иначе не мог. На жизнь и у него есть право. На жизнь у всех есть право.
Марта молча вошла в комнату; на лице, бледном, как у восковых кукол, мертвая неподвижность, боль унижения. Не глядя на мужа, она кое-как нагромоздила на поднос посуду; из опрокинутых чашек потекла густая коричневая жижа, пачкая сахарницу, салфетки, чайные ложки.
— Может, отчитаешься? Ведь ты целых пять дней была в отъезде.
— Нет, — и она направилась к двери.
Его ошеломил непривычный тон, да и ни одного гостя она не принимала так любезно. А поскольку не прозвучал знакомый мотив «мой больной муженек», он, как вспугнутый зверь, прислушивался к тому, что происходит на кухне.
