Из крана шумно лилась вода; Марта, видно, с удовольствием долго дрызгалась в ней… Каждый день на несколько часов в дом приходила прислуга и наводила всюду порядок; непонятно, почему Марта столько времени возится на кухне?
«Если я пойду туда, она решит: я требую ужин», — подумал Немере.
Марта вошла в комнату через другую дверь, пройдя по передней и коридору. В руках у нее была сумка. Она решительным жестом зажгла свет, не спросив, как обычно, не помешает ли он мужу. Вынула из сумки бумаги и принялась разбирать их на письменном столе.
— Что на тебя нашло?
— Я работаю.
— Что?!
— Я работаю. — И она продолжала невозмутимо листать документы.
— Пожалуйста, не изображай из себя дома начальника финансового отдела.
— И не думаю изображать. Я действительно начальник финансового отдела.
«Она не смотрит на меня. Просто не смеет», — подумал он.
— Как видно, тебе очень импонирует твоя должность.
— Не мешай мне, пожалуйста. — И она поправила на носу очки.
— Марта!
Никакого ответа, только стирает карандашные пометки то на одном, то на другом листе, ставит галочки, что-то подчеркивает.
— Что с тобой?
— Ты и сам прекрасно знаешь.
— Разве?
— Ты вел себя безобразно.
— Не говори так!
— Ну, конечно… — И она снова погрузилась в изучение документов.
— Объясни, пожалуйста… — И он замолчал.
— Что мне объяснять? Я спешу закончить работу. Вечером пойду в кино.
— Куда? — У него пресеклось дыхание. — Куда ты пойдешь?
— В кино, — спокойно проговорила она. — С большой компанией. В десять начало. Охотно довожу до твоего сведения.
— Никуда ты не пойдешь.
— Послушай, и ты бы мог пойти, если бы не вел себя так возмутительно. Я просила купить только один, понимаешь, только один билет.
— Купит, разумеется, Ковач.
— Да, Ковач, — последовал бесстрастный ответ.
Чуть погодя он злобно прошипел:
— Что это значит? Ты сроду так не поступала… И не посмеешь поступить так! Не то я защелкну английский замок, и ты, мое золотко, не войдешь в квартиру!
— Прекрасно! Пойду еще куда-нибудь.
— А я на тебя донесу. — Она равнодушно пожала плечами. — Ведь ты на руководящей работе…
— Ты сам этого хотел. Чтобы жить в полном достатке… особенно теперь. Или мне изменяет память?
— У тебя будут неприятности на службе.
— Ну и пусть.
— Раз ты на руководящей работе, то должна показывать другим пример! — уже безвольно, истерически кричал он. — Подчиненным! Молодежи! Да, да! Молодежи!
Марта чуть откинулась назад, — все еще красивую грудь ее туго обтянула вязаная кофта, — и безудержно захохотала.
— Кому?.. Кому?.. Молодежи? — спросила она наконец, и слезы полились у нее из глаз; она вытерла щеки кончиками пальцев.
Он застыл, в бессильной злобе сжав кулаки; потом, чтобы не ударить жену, сцепил пальцы.
— Так обращаться с больным человеком… Ты спятила! Спятила!
— А ты бы этого хотел, да?
Голос ее звучал совершенно холодно, враждебно. Трудно поверить… Неслыханное дело! Весь этот разговор, весь этот…
— Ты меня слушаешь? — перешел он на мирный тон. — Знаешь, как изнуряет беспомощность…
— Но у тебя есть право на жизнь, не так ли? Ведь я без конца это слышу.
— Конечно, — оживился он. — Право на жизнь.
Марта поднялась с места, одернула юбку, аккуратно сложила свои бумаги.
— Я приготовлю чай и сделаю несколько бутербродов. Ты вроде не такой уж беспомощный, однако… Не жалуйся.
Он бросился к двери и преградил Марте путь, как ему казалось, не только в кухню, но и в большой мир.
— Ты не вправе бросить меня, возненавидеть… Вспомни, подумай… — Он уже не сожалел о том, что голос его звучит жалобно, и в отчаянии тщетно старался припомнить хотя бы день, проведенный так, как того хотела жена, или что-нибудь сделанное ей в угоду.
— О чем мне думать?
Немере медленно отстранился.
— О чем? — протянул он тусклым, смиренным голосом. — О том, что… я предпочитаю бутерброд с ветчиной. Если речь об этом…
— Разумеется, об этом, — ответила Марта и вышла из комнаты.
Он лег и, уставившись в потолок, стал изучать причудливый узор из трещинок, проступавших из-под облупившейся краски, как делал это ежедневно в течение долгих часов, на протяжении многих месяцев.
Случилось то, чего он никак не ожидал. Его жена с этим Ковачем, с этим… или они еще не успели спеться? Только тянутся друг к другу, робко, беспомощно? Но Марта как-то странно ведет себя. Была бы она раздражительной, это понятно, но откуда в ней такая решительность? Выходит, он нахамил? Ему не в чем раскаиваться. Пусть Ковач не рассчитывает на легкую победу. Мужчины боятся лишних осложнений; женщины куда смелей, отчаянней. Пускай господин Ковач поищет себе другую пассию. История эта недавняя, ее легко перечеркнуть, забыть… Несколько ласковых слов — и Марта, как прежде, станет послушна, точно овечка.
Он тихо подкрался к кухонной двери и стал подглядывать через портьеру. Марта успела уже переодеться; одной рукой она зябко стягивала на себе ворот старого застиранного халата, другой клала в кипящую воду яйца… сколько их? Четыре, пять? На столе, за которым вполне могло рассесться несколько человек, лежал хлеб, намазанный маслом, ломтики розовой ветчины и рядом кучка молочно-белой, осенней редиски.
Он вздохнул.
