Так же бесшумно доковылял до дивана, на котором обычно лежал днем, и удовлетворенно улыбнулся.
Она и не собирается никуда идти, даже не собирается…
Впрочем, он это знал: она хотела его проучить. За болезненные капризы. Будем справедливы: ее нетрудно понять. Отчасти. Но ведь и он не желает выходить из игры… За долгие месяцы одиночества не только слух его, но и все чувства необычайно обострились. В особенности это шестое чувство.
Он терпеливо ждал. Расстаться с больным мужем — дело, однако же, нелегкое: кто будет его содержать? А тут еще сын, общее имущество… Марта и без того замученная — усталая, издерганная… Как он мог усомниться хотя бы на минуту? Смешно.
Немере примял за спиной подушку и сел, вытянув ноги. Расправил шерстяной плед, чтобы поставить на колени низенький столик, а на него водрузить поднос. Приятно обедать сидя за столом! Но если ломит поясницу, хорошим аппетитом не похвастаешь. Зато он, даже провалявшись так долго в постели, не отрастил себе брюшко, как этот Ковач. Честно говоря, привлекательного в нем мало. Самый заурядный тип, довольно невзрачный и старше его, по крайней мере, лет на пять. Стареющий мужчина. Ну, нет… У Марты же неплохой вкус.
Теперь он не спускал глаз с двери; сейчас войдет укрощенная жена, неся поднос с ужином; ловко отворит локтем дверь, а потом прикроет ее каблуком, легко и бесшумно.
И он не ошибся.
Правда, глаза у Марты вроде покраснели от слез, а может быть, от жара у плиты. Она подавала ему все, как обычно, а он следил за каждым ее движением: не выдаст ли она себя чем-нибудь. Но ничего подозрительного не заметил.
— Ты не дашь мне еще немного масла? — как ни в чем не бывало попросил он.
Она молча встала — плечи ее покорно опустились — и принесла из кухни небольшой кусочек масла, не в бумаге, а на тарелочке.
Он одобрительно похлопал в ладоши.
— Что произошло? Слышишь, я тебя спрашиваю.
— Ничего.
— Ты могла бы улыбнуться.
— Попытаюсь.
— Не пытайся, а улыбнись.
Марта, отвернувшись, села за большой стол и, точно потеряв аппетит, смотрела на бутерброд, который держала в руке.
— Я вижу, твои планы на вечер переменились.
— У тебя зоркие глаза. Ты отлично видишь.
Довольный, откинулся он назад, намазывая масло на золотисто-желтые кружочки вареного яйца.
— Бедненькая, бедненькая моя женушка. Мученица женушка, — с нарочито ласковой насмешкой сказал он. — Как мне жаль тебя, если б ты только знала…
Марта поднялась с места.
— Куда ты?
— Я забыла принести сироп, — сказала она и поплелась, но не в кухню, а в ванную.
«Теперь она, верно, немного всплакнет, — подумал он. — Осел я: сегодня незачем было такое устраивать. Незачем».
— Дурак я, — вполголоса проговорил он, покачивая головой и глядя на свежеприготовленный бутерброд. Он сам не знал, почему вдруг ему расхотелось есть.
Немере услышал, как хлопнула наружная дверь, а потом со двора донесся хорошо знакомый отчетливый стук каблучков.
Он вскочил испуганный.
Опрокинулся столик, поднос с едой, запачкался шерстяной плед, точно об него вытерли жирные руки. Немере не чувствовал ни боли, ни ломоты в пояснице. Он выбежал из комнаты.
На полу в ванной валялся старенький халат, стоптанные домашние туфли; в воздухе еще стояли клубы ароматного пара. А в передней уже ни следа. Дверь заперта. Он бросился в комнату за своим ключом, отыскал его на полке дивана — безнадежно потерянные секунды.
Во дворе глубокая тишина, могильная тишина, ворота на запоре. Он растерянно смотрел по сторонам. Вернуться, что ли, в квартиру? Его взгляд упал на почтовый ящик.
Дрожа от страха, он отодвинул засов — там было пусто, никакой весточки. На самом дне мирно покоился Мартин ключ от ворот с приметной зазубринкой.
