Посредник полностью

«Африканский акробат» стоял на тротуаре, засунув руки в карманы и запрокинув лицо к солнцу.

– Я на службе, – механически ответил Митя.

Зубатов прислушался к звукам, доносящимся из-за закрытой двери. Дребезжащий тембр Клары Аркадьевны отчетливо заглушал остальные голоса: «Кажется, он выскочил на улицу! Надо там посмотреть!»

Лазарь Платонович покосился в сторону ближайшей подворотни и мотнул головой:

– Бежим!

И они побежали.

– Ну что, как прошла седьмая партия?

Сотрудники редакции «Московского листка» бросились к Матвею Волку, который заведовал спортивным отделом и сейчас заходил в кабинет со свежей телеграммой.

– Ничья, – ответил Волк.

Часть репортеров и машинисток радостно заорала, другая же разочарованно загудела. Матвей Иванович вот уже несколько недель, с тех пор как в Гаване начался чемпионат мира по шахматам, был самым востребованным сотрудником газеты. Именно он приносил после обеда телеграмму с результатами последнего матча. И именно он заведовал банком средств, собранных на тотализаторе.

В «шахматном казино» участвовали все. Даже главред Валерий Сергеевич поставил целый рубль на Ласкера. Соня посчитала, что больше шансов в этой борьбе у Капабланки, сделав ставку в десять копеек.

К исходу седьмого матча лидировал молодой кубинец, выигравший одну партию. Остальные схватки были сведены вничью. Коллектив принялся дружно обсуждать последние новости.

– Ласкеру просто нужно время! Погодите, он себя еще покажет.

– Ему, говорят, местный климат совсем не по душе. А Капабланке, видимо, и родные пальмы помогают.

– Двадцать три хода! Кажется, они оба уже устали.

– Ну, по крайней мере у Хосе Рауля одна победа уже в кармане.

Через несколько минут возле Матвея Волка остались лишь самые азартные сотрудники. Там уже велось доскональное обсуждение партии с анализом каждого хода. До Сони то и дело из клубов папиросного дыма долетали фразы: «ортодоксальная защита», «отказанный ферзевый гамбит», «атака Рубинштейна»… Наконец в ход пошла шахматная доска, поскольку словесные аргументы в споре уже не работали.

Под мягкий стук шахматных фигур и печатных машинок Соня вытащила из коробки очередную пачку писем. Сверху, как обычно, лежал свежий опус Непейкова.

На этот раз поэт тоже решил почтить своим творчеством мировой матч:

Непейков виртуозно умел пренебрегать не только рифмой, но и расстановкой ударений.

Соня пополнила непейковское собрание сочинений и открыла очередной конверт. Буквы на бумаге были кругленькие и ровные, как будто их писала старательная ученица. Это Соня знала по себе – сама писала так же лет до двенадцати, пока не стала торопиться, и почерк, к разочарованию матери, не испортился.

«Приветствую вас, уважаемая редакция газеты “Московский листок”!

Мне больше не с кем поговорить, и желание высказать переполняющие меня чувства, надеюсь, может быть удовлетворено в эпистолярном жанре, пусть даже в виде монолога. Видит Диос, я всю жизнь обращаюсь к себе, не получая должного отклика. Ибо сущность моя не что иное как набор заданных правил и установок, и требовать от нее нетривиальных ответов на риторические вопросы довольно нелепо, не так ли?

Поэтому обращаюсь к вам, как к незримому собеседнику, которого мысленно представляю перед собой в надежде, что он хотя бы выслушает, не перебивая и не возражая моим, быть может, глупым измышлениям…»

Соня машинально потянулась в карман за конфетой, как делала всегда, когда находила что-то любопытное. Эти строки чем-то ее зацепили, и она продолжила чтение:

«…Мне очень одиноко. Наверняка это звучит абсурдно. Как можно быть одиноким в городе, где живет миллион человек? И тем не менее я чувствую свою оторванность и непохожесть на них, и чувство это растет тем больше, чем дольше я здесь нахожусь.