Любопытно. Соня сложила письмо и только сейчас обратила внимание на горку конфетных фантиков на столе. И когда успела образоваться? Обрат-ного адреса на конверте, само собой, не обнаружилось.
Занимательное послание. Наивное, трогательное и какое-то отчаянное, что ли. Кто его автор, интересно? Юноша или барышня? Из текста неясно – ни одного личного местоимения. А описанные душевные метания могут случиться с каждым.
Автор пишет, что молод. Видимо, ровесник. Или ровесница. И стиль написания занятный. Местами книжный, как в произведениях писателей прошлого века. Такое ощущение, что адресат провел много лет в закрытой школе, уединенной усадьбе или вообще в монастыре.
Тем не менее изложенные в письме сомнения Соне показались очень близкими. Она и сама не так давно отстаивала свою точку зрения перед родителями. Право учиться, где хочется, право стажироваться в газете, право любить того, кого она сама выбрала, в конце концов. Порой это было непросто, но пожалела ли она о своих решениях? Соня тряхнула головой. Нет, ни разу.
При этом как-то образовалась куча дел – учеба и работа отнимали много времени. Гораздо больше, чем она себе представляла. Соня иногда ловила себя на том, что уже несколько недель не виделась с лучшей подругой Полиной, или на мысли, что за день успела лишь несколько минут поговорить с Митей по телефону.
Вот и сегодня, закончив с делами в редакции, Соня торопилась в кафе, где новый преподаватель риторики Озеров организовал заседание дискуссионного кружка. Честно говоря, Соне совсем не хотелось встречаться с Могиславом Юрьевичем еще и вне стен университета. Но сокурсница Лиза так слезно умоляла записаться вместе с ней в этот кружок… Буквально вымогала Сонино согласие, заламывая руки, поскольку одна, без дружеской поддержки, с обольщением красавчика-преподавателя не справится.
И Соня, конечно, согласилась, потому что подруг надо поддерживать.
– До завтра! – помахала она рукой сотрудникам редакции и бодро застучала каблучками по лестнице, на которой почти столкнулась с репортером Сергеем Чижовым.
– Добрый день! – поздоровалась Соня.
Чижов промолчал и демонстративно отодвинулся к стене, пропуская барышню вниз.
Так и не простил ей прошлогодней выходки, когда она представилась другим именем, выпытывая нужную информацию. А потом отчитала, как мальчишку, после его репортажа о якобы божественном происхождении Визионера. Видимо, в отместку Чижов ни разу даже не упомянул Митю в итоговой статье о поимке душегуба и суде над ним.
Соня тогда очень сильно возмущалась и даже собиралась писать гневное письмо в редакцию. А Митя, кажется, совсем этому не удивился и не рассердился. Как будто так и было нужно. Ну почему жизнь так несправедлива?
Увы, противный Чижов оставался главным криминальным репортером «Московского листка», и ничто не могло этому помешать. Когда Соня устроилась в газету стажером, он ясно дал понять, что не потерпит конкуренции на своем поле. Что Соне даже мечтать не следует о том, чтобы лезть в хроники преступлений.
Какие-то источники в полиции у Чижова, видимо, имелись, хотя к Мите за сведениями он никогда не обращался. Криминальная колонка выходила регулярно, и была, к сожалению, довольно достоверной.
Ну и ладно. Зато про убийство старушки Зубатовой в «Листке» вышло лишь краткое упоминание. Без подробностей. Соню так и подмывало иногда уколоть Чижова, намекнув, что она знает об этом деле гораздо больше. Но Митя попросил молчать, и Соня держала обещание. Правда, иногда вела воображаемые ироничные беседы с вымышленным попугаем, представляя репортера на его месте.
Пожалуй, Чижов был единственным темным пятном, слегка омрачавшим стажировку в редакции. С остальными сотрудниками Соня быстро наладила если не приятельские, то неплохие рабочие отношения.
Люди ведь, как правило, не злые. Вот Трофим Трофимович почему ворчал? Просто у него зрение плохое, с трудом разбирает текст. А признаваться в этом не хочет и очки не носит, стесняется. Соня подарила ему лупу, сообщив, что с ней сотрудник будет выглядеть очень солидно – как ученый. Теперь Соня иногда приносит ему письма, чтобы помочь разобрать плохой почерк. Уже неделя прошла, как Трофим Трофимович перестал ворчать.
