Посредник полностью

Непейков широко охватывал гражданскую, пейзажную, философскую и любовную лирику. Писал поэмы, гимны, оды, эпиграммы, мадригалы, песни и романсы. Запретных тем и форм для него не существовало. Около года назад он даже прислал «Эпитафию на смерть Поэта». Разумеется, имея в виду себя. К счастью, в конце этого трагичного и пафосного сочинения была приписка: «Это на будущее, потомкам. Вряд ли я в старости сочиню что-то более гениальное».

Непейкова никогда не печатали. Ни в газетах, ни в журналах, ни тем более отдельным сборником. В своих опусах он частенько на это жаловался патетическим пятистопным ямбом. Из творчества Непейкова складывался образ мужчины средних лет – небогатого, с непримечательной внешностью и не самым дружелюбным характером, который одиноко живет в мансардной комнатушке и целыми днями пишет. Какой-то постоянный заработок у него все-таки, наверное, имелся. Иначе где взять средства на марки и бумагу?

Непейкова было немного жаль. К сожалению, писал он абсолютно бездарно.

Некоторые отрывки из его сочинений Соня иногда зачитывала к радости сотрудников. Так, «Ода Москве» парализовала работу редакции на несколько минут.

Когда Соня, еле сдерживаясь от смеха, произнесла последние строки: «Хорошеет город мой, это знает даже конь», в кабинете раздался взрыв хохота. Трофим Трофимович даже упал со стула и не сразу поднялся. Вытирая слезы, он приговаривал: «Боже мой, это так чудовищно, что даже хорошо». На шум прибежал редактор. Соня не рискнула читать вслух второй раз, боясь, что работа после этого встанет совсем. Удивленному начальнику сквозь смех пояснили:

– Непейков. Про Москву написал.

Чабанов понимающе кивнул.

– Валерий Сергеевич, может быть, напечатаем? Ну хоть одно? – робко попросила Соня.

– Никогда. – Обычно покладистый редактор был категоричен. – Лучше бы Непейков пил, – бросил он напоследок и вернулся в свой кабинет.

Соня пожала плечами и бросила «Оду Москве» в коробку к остальному непейковскому собранию сочинений. На занятиях в Университете недавно объясняли принципы творческой сублимации, так что с замечанием Чабанова Соня внутренне не согласилась. При всей своей плодовитости Непейков был безобидным графоманом. Не требовал его напечатать, не угрожал, не устраивал скандалов. Пусть себе пишет. Всяко лучше, чем пить. И дешевле.

Размышлениями о графомании Соня ненадолго вытеснила из головы предположения о внезапной смерти старухи Зубатовой. Но шумные университетские коридоры странным образом вернули эти мысли обратно. Для кого-то жизнь закончилась, а здесь она бурлит по-прежнему. Соня пробиралась среди студентов, кивая и здороваясь, когда сзади на нее налетел кружевной вихрь, очень знакомо пахнущий лавандовой туалетной водой.

– Соня, привет! – Однокурсница Лиза Барсукова звонко чмокнула воздух возле Сониной щеки. – Как дела? У меня новые туфли от Нансьена де Шосса. Каблучки из панциря черепахи. Как тебе?

Лиза приподняла подол и кокетливо покрутила носком белого замшевого ботинка с золотыми пуговицами. Приподняла, как заметила Соня, сантиметров на десять выше, чем требовалось, чтобы окружающие тоже обратили внимание. Студенты, разумеется, обратили. К радости Лизы, которая игриво постреливала глазами направо и налево и поправляла безупречно уложенные соломенные кудряшки.

– Не очень практично, – заметила Соня. – Весна нынче слякотная, запачкаются.

– Ну я же не хожу пешком, как… – Лиза вдруг осеклась и виновато улыбнулась. – Ай, неважно. Нам же на риторику? Ты не туда идешь.

– Почему? Труфанов всегда читает в девятой аудитории.

– А он заболел. На замену дали новенького, и лекция будет в пятнадцатой. И кстати… – Лиза наклонилась к Сониному уху и заговорщицки шепнула: – Я его издалека видела. Молодой и такой красавчик. С ума сойти.

– Неужели?

– Ага. – Лиза подхватила ее под руку и потащила вперед: – Пойдем быстрее, надо занять места поближе.

Лиза не скрывала, что Университет посещает с единственной целью – найти себе жениха. В качестве вероятных кандидатур рассматривались как студенты, так и привлекательные неженатые преподаватели. И учитывая, что последние на горизонте появлялись редко, Лизин интерес к новому объекту был вполне оправдан.

Соне эта прямолинейность была понятна, хоть и не близка. Лиза не слыла большой красавицей и умницей, но была бойкой, веселой и отзывчивой. А в Университете, где барышни наперечет, надо держаться вместе. Ну и присматривать за легкомысленной подругой, которая влюблялась так же быстро, как и остывала к предмету обожания. К счастью, до сих пор все Лизины увлечения заканчивались еще на этапе легкого флирта и менялись так же стремительно, как туфли и перчатки.

– И как его зовут? – спросила Соня.

– Не успела узнать. Наверняка как-нибудь красиво. Родион, например. Или Константин. Ах, я уверена, у него такие глаза…

– Три девицы под окном…