– Сложно сказать. Обстоятельства пока неясны. Корысть, личная неприязнь, фатальная случайность… Любой мотив может оказаться подходящим.
– В собственном доме, какой ужас. В центре Москвы. Как можно после такого чувствовать себя в безопасности?
– Мы усилили ночные патрули…
– Ах, оставьте, Дмитрий. Это все пустая трата времени и городского бюджета. Может, решетки? Говорят, в столице стали ставить решетки на первых этажах. Но они так уродуют фасад. И что же – жить за оградой? Как в тюрьме?
Мама разбила серебряной ложкой карамельную корочку на крем-брюле и задумчиво принялась перемешивать содержимое.
– Так жаль Дарью Васильевну. Она мне нравилась. – Соня наконец справилась со слезами и тоже решила поддержать беседу.
– Мне тоже, – согласился Митя. – Очень… своеобразная была старушка. Но с чувством юмора.
– Мама́, надо будет, наверное, цветы заказать.
– Точно, цветы, – оживилась Анна Петровна. – Может быть, ирисы? У них такой мрачноватый фиолетовый оттенок, будет сентиментально и в меру трагично. Или астры? Надо посоветоваться с Ангелиной Фальц-Фейн. Я так давно не была на похоронах. Интересно, какой траур нынче носят?
Анна Петровна погрузилась в еле слышный разговор сама с собой, а Соня в который раз удивилась умению матери мгновенно переводить риторические размышления в совершенно бытовую плоскость. Что ж, каждый воспринимает печальные новости по-своему. Если маме удобнее переживать скорбь, выбирая венки и траурный наряд, – пусть так.
В прихожей, наедине, надев поданное пальто, Соня наконец обхватила Митю руками и уткнулась ему в шею. Вздохнула. Он крепко ее обнял.
– Сильно расстроилась?
– Угу, – глухо прошептала Соня. – Поцелуй меня.
И он поцеловал. И еще раз. И еще. До тех пор, пока горничная, нарочито громко покашляв, не прокричала издалека:
– Пойдем. – Соня потянула сыщика на улицу и уже там решительно потребовала: – А теперь расскажи нормально и подробно, что там случи-лось.
И Митя рассказал. Подробно и обстоятельно, насколько мог.
– Значит, ему или ей был нужен перстень, – подытожила Соня, когда Дмитрий закончил повествование.
– Выходит, что так. Больше ничего не украдено. Он и сам по себе ценен, ты видела, какого размера в нем был рубин. Но подозреваю, что кольцо…
– …было артефактом, – закончили они хором.
Приметный зубатовский перстень с большим рубином был своего рода легендой. Старушка не снимала его никогда, оттого слухи о магическом происхождении кольца вокруг его владелицы бурлили постоянно.
– Неужели он был ей настолько дорог, что Зубатова не отдала перстень даже под угрозой смерти? Надо выяснить, что это за вещь, – продолжила Соня.
– Выясним. Настолько редкие ценности наперечет.
– Подозреваешь кого-то из прислуги?
– Вряд ли. Слишком старые и дряхлые для такого.
Прислугу, откровенно говоря, Мите было жаль не меньше, чем их погибшую хозяйку. Эти трое стариков проработали в одном доме почти всю жизнь, и шанс устроиться на новую службу для них был мизерный. Разве что наследники проявят сострадание и позволят остаться. Или хозяйка определила им какое-никакое содержание своей последней волей.
Иначе – церковная богадельня. Немногим лучше, чем на улице. Нищета, уныние и беспросветность.
Не похожи были эти трое на убийц. Да и горевали предполагаемые «преступники» искренне, выглядели испуганными и растерянными. Нет, смерть хозяйки им на руку не была. Скорее наоборот.
– Выходит, это был просто вор? – предположила Соня. – Вы его не догнали?
– Догнали бы, если бы не безграничная любовь градоначальника Русланова к чистоте…
Разыскная собака Тефтелька, поначалу бодро взявшая след, через пять минут погони влетела вместе с полицейскими в лужу розовой пены где-то в московских переулках. Источник пены обнаружился тут же – биндюг[2] с огромным жбаном и двумя дворниками, которые щедро поливали из шлангов мостовую и тротуары.
Пенная розовая струя одуряюще пахла земляникой: обоняние вмиг отшибло не только у Тефтельки.
– О, я, кажется, знаю, что это, – сказала Соня. – В газетах писали, что коммерсант Гершензон изготовил неудачную партию шампуня «Земляничные поля». Запах вышел настолько ядреный, что новинку раскупали плохо. Поэтому Гершензон продал ее задешево городской управе. Все три тонны. Для чистки улиц.
– Дурдом, – сказал Митя. – Кажется, я весь пропитался этими «Полями»…
Соня принюхалась к плечу его пиджака:
– Пожалуй, тебя можно выставлять в кондитерской. Слушай, а может быть, это и не вор? Кто-то из знакомых или родственников? Обиженный на старушку? У Дарьи Васильевны много родни, она говорила. Правда, большинство живет не в Москве и даже не в России.
– На похороны так или иначе большая их часть съедется.
– Точно! Там и надо искать. Кого обошли в завещании или кто разорился.
– Не уверен, – покачал головой Митя. – Пока это больше похоже на неумышленное убийство, совершенное случайным грабителем.
– Почему же он тогда не взял деньги? Драгоценности? Векселя? – засомневалась Соня. – А просто снял кольцо?
