Когда он собрался переложить мясо на тарелку, в кухню вошла мать, – видимо, она спала и не слышала его. В свое время она работала в ночную смену в кармакском «Гранд-отеле», пока и его не закрыли. Но так и не отвыкла днем спать, а по ночам бодрствовать.
– Как прошло, Фрэнк?
– Расспрашивали да выпытывали.
– О чем?
– Обо всем. Прямо сущий допрос. Не всяк выдержит. Об отце расспрашивали.
– А он тут при чем?
– Как свидетельство, что я сохраняю присутствие духа, когда случается беда.
– По-моему, тебе не следовало припутывать сюда отца. Он тут ни при чем.
– Что же, я не должен был отвечать на вопросы? Тогда уж точно не получил бы работу. Вдобавок им необходимо знать о претенденте как можно больше.
– Значит, ты получил работу?
– Пока нет.
– И празднуешь, еще не получив подтверждения?
– Они сказали, у меня есть все шансы.
– Они всегда так говорят.
– Только не мне.
Уже на другой день в незапертом ржавом почтовом ящике, прикрученном проволокой к калитке, лежало письмо на имя Фрэнка, коричневый конверт со штемпелем мэрии. Кто-то из Комиссии – или, пожалуй, секретарша – сам сунул его в ящик, ведь почту в Кармаке давным-давно не разносили. В письме сообщалось, что Фрэнк Фаррелли принят на должность Посредника. Его просили срочно явиться в мэрию, там с него снимут мерку, чтобы сшить подходящий костюм, ибо все начиналось по-настоящему. Фрэнк вошел в дом и в спокойной обстановке перечитал письмо. Да, там черным по белому стояло, что Фрэнк Фаррелли назначен в Кармаке на должность Посредника, правда с двухмесячным испытательным сроком, что, как решил Фрэнк, вполне справедливо и логично, ведь работа практически постоянная. Но он не опозорится. На часах без малого одиннадцать. Он положил письмо возле телефона, принял душ в хлипкой кабинке, где вода была скорее холодной, чем горячей. Зато скоро настанут времена получше, подумал Фрэнк Фаррелли.
– Времена получше, – проговорил он вслух, засмеялся, выключил душ и посмотрел в зеркало.
Лицо как лицо, ничего особенного, солидное, ничего не говорящее, ни убавить ни прибавить. Так, по крайней мере, говорили окружающие. Он был заурядный, обыкновенный. Женщины по нему с ума не сходили, но и не отворачивались. Он наклонился поближе к зеркалу, намазал подбородок и щеки пеной для бритья, провел лезвием по белой маске. Вдруг прямо за спиной появилась мать:
– Ты израсходовал всю горячую воду?
– Черт, ты меня напугала! Когда научишься стучать? Черт возьми!
– Ты получил письмо?
– Ну да. Еще не прочел.
– Нет, прочел, прочел.
Фрэнк выпятил подбородок, продолжая бриться.
– Но ты-то его прочла, вот и расскажи, от кого оно и что там написано.
– Бессовестный ты, Фрэнк. Я чужих писем не читаю.
– Не смеши меня, мамуля. Я бреюсь. Могу порезаться.
– Кроме того, оно было распечатано.
– Вот видишь? Кто-то его распечатал.
– Я горжусь тобой, Фрэнк.
– Спасибо. Ты позволишь мне привести себя в порядок? Я ведь иду на службу.
– Как ты похож на своего отца, Фрэнк.
Лезвие оцарапало кожу прямо под носом, в белой пене проступила капелька крови.
– Черт! Видишь, что ты натворила!
– Я? Бреешься-то ты. Пойду поищу бумажку.
– Они подумают, что у меня руки трясутся! У Посредника руки трястись не должны!
