Не представляю себе, где границы нежности Флоранс[93]. Никогда бы не подумала, что со мной случится подобное, но тем не менее с того самого момента, как я ее увидела, я почувствовала восхищение и сильнейшее влечение; ее ноздри меня очаровывают, ее улыбка – как свежесть раннего утра, кожа белая и прозрачная, у нее необыкновенное чувство юмора. При виде ее у меня кружится голова, это правда, и это удивительно, потому что вообще девочки меня никогда не привлекали, они внушали мне страх или же вызывали чувство приниженности. Флоранс красива, так же красива, как Джейн Уэлплей, моя школьная страсть, с такими же, кстати, чертами, и я испытываю к ней такое же уважение, немного идеализированное, такое же смущение вперемешку со счастьем, когда она на меня смотрит. Да, Флоранс определенно красива. И я должна признать на этих страницах мое влечение к ней, но как если бы она была изящнейшей статуей, величественной девой, солдатом в редкую минуту отдыха. Какое странное признание для меня – сознавать, что она так меня волнует… Быть может, я ничуть не изменилась с 13 лет, прежней осталась и благоговейная любовь, которую я питала к Джейн. Невысказанная, неосуществленная, гораздо более чистая, чем любое прикосновение, хотя бы раз, хотя бы во сне. Любуясь ее прелестью, я очаровываюсь ею самой, точно светом.
Еще пять минут, и это будет в последний раз. Я так взволнована, мне так грустно, я только что осознала, что именно приносило мне радость. Я ловлю шум зрительного зала, потом он стихнет. Пьер Виаль скажет «ах», появятся вороны, а потом выйдет Пикколи, зазвучит музыка и начнется волшебство, волшебство! «На сцену, на сцену, через несколько минут начинаем». Сердце у меня колотится, глаза полны слез. Ну вот, началось, это начало конца. Господи, я не поминаю тебя всуе, но театр и вправду прекрасен.
Я ужинала с Сержем в воскресенье вечером и весь день задавала ему вопросы. Началось с бокала в «Рице», потом был бар с пианистом, потом он захотел банановый коктейль в другом баре, потом сказал: «Может, как-нибудь сходим поужинать?» – и я ответила: «О-ла-ла, давай сегодня, я умираю от голода». Серж сказал: «Пойдем», и вот мы беседуем с глазу на глаз. Разговор не был мне в тягость, поскольку мои вопросы были окрашены воспоминаниями, а его ответы были приправлены завуалированными упреками, – в общем, ужин прошел приятно. Я смогла ему на них ответить, мне было на что пожаловаться; ошибка, ошибка, и твоя тоже, он согласился, а потом сказал: «Я вел себя как мерзавец, поднимал на тебя руку», я ответила: «Нет-нет, не мерзавец» – на это мне было наплевать, меня убивало безразличие, ночи напролет в
Не могу заснуть. Малышка Лу, Жак и его мать завтра уезжают, мне будет их не хватать. Почему я осознаю это так поздно? Почему я провожу вечер с нашим режиссером, вместо того чтобы поиграть с Лу? Жак уезжает в Индию. Мне хотелось быть милой и забавной, чтобы у него остались хорошие воспоминания, но я была ужасной. Я очень боюсь быть плохой матерью. Бедняжка Лу видела меня сегодня так мало, ее прогнали со съемочной площадки, потому что нельзя было шуметь. У меня создается впечатление, что я целую своих детей, только когда нужно сказать им до свидания или пожелать спокойной ночи. Сердце у меня так колотится, что я не могу больше лежать и встаю с постели.
Только что проводила Габриэль на вокзал, она возвращается в Лондон. Когда мы вдвоем, я всегда чувствую себя школьницей, она постоянно меня смешит, эти ее подозрения относительно потенциальных поклонников, всегдашняя озабоченность тем, чтобы не дать себя облапошить! Более простодушного и доверчивого человека не найти, мне было трудно дышать – так я смеялась. Разительный контраст с той грустью и ощущением потери, которые я испытывала по завершении «Мнимой служанки».
