Post-scriptum (1982-2013) полностью

Шарлотту показывают по телевизору, все мне звонят, чтобы сказать, какая она удивительная, тупые продюсеры упустили свой шанс, не взяв ее на роль Жанны д’Арк! «Американцы всегда промахиваются с этой ролью, – говорю я, – Ингрид Бергман была слишком стара, Джин Сиберг – слишком хрупкая, а Шарлотта – НАСТОЯЩАЯ Жанна д’Арк. Тем хуже для них!» Я рассказала Эндрю, что она даже не прошла пробы, потому что надо было ездить верхом, а она не хочет рисковать ребенком, боится его потерять.

Поездом возвращаемся с Тигром в Париж, вчера вечером я страшно перепугалась, думала, что он умер. В восемь часов он не отвечал, в одиннадцать, после концерта, тоже. Господи, подумала я, у Тигра на корабле случился сердечный приступ, слишком сильный стресс из-за меня и моих концертов, и двойные порции виски, и его трясет. Я позвонила еще раз – по-прежнему никаких признаков жизни, может быть, он рухнул перед своим компьютером; позвонив Сильви, я узнала, что на самом деле он не умер, а мертвецки пьян!

Как мы с Эндрю веселились по телефону! Я позвонила, чтобы поздороваться с Лу, которая целой и невредимой добралась до Уэльса. Поболтали с Эндрю насчет dear Анно, Эндрю так горд, поп-фестиваль и каникулы. «Ты можешь сохранить секрет? Я сейчас говорю по мобильнику из больничного коридора, здесь эхо!» Как мы смеялись!

Darling Оливье принес мой чемодан и тихо свалил. Он был очень нежен, мы два дня не ссорились. Он был такой милый, держал меня за руку во время доклада про Бэкона, один из триптихов был так на него похож, что я едва не закричала! Окутанные тайнами, мы дошли до больницы, Оливье нес мой чемодан, расстроенные лица, окровавленная одежда, и полицейский посреди коридора, отделение неотложной помощи городской больницы. Мое окно выходит на цветочный рынок. Оливье сказал: «Так-так, маленькая студия рядом с островом Ситэ, я нашел себе квартиру!» Оливье правильно сделал, что сбежал. Позже я заметила, что на мне все еще сапфировый браслет, подаренный Сержем. Медсестра объяснила мне, что они, зная мой характер, не спешили меня брить, потому что мне приятнее было бы, чтобы это сделала женщина, не то могли бы позвать ночного сторожа! Какое облегчение! Я ощутила женскую солидарность. Ночью я все время просыпалась, даже после того, как приняла снотворные капли, я боялась, что у меня украдут браслет. Надеюсь, Бетти здорова. И надеюсь, что окружающая меня тайна не создает проблем Оливье. Вот потому я, поговорив с Кейт и Шарлоттой, отправила Лу в Уэльс. Я боялась, как бы она не подумала, что у меня рак. Надо было просто сказать всем, что я удаляю зуб мудрости, и не пришлось бы бедному Тигру придумывать, что ответить людям, которые спрашивают, где я. Я не стала вдаваться в подробности с Оливье. Нам и так пришлось идти в гинекологическое отделение мимо родильного, он не слишком любит эту тему. На том этаже, где младенцы, мне стало грустно. Я спрашиваю себя, хочется ли Оливье стать отцом, он говорил с Лу про все имена, которые хотел бы им дать…

Шарлотта сообщила, что у нее будет ребенок! Мысль о маленьком (или маленькой) Серже, начинающем «свою вечность», наполняет меня радостью. Серж говорил, что единственный способ быть вечным – это иметь ребенка. Иван так счастлив, какое огромное счастье.

Дорогой наш Джоб[218] умер. Я стараюсь отогнать грусть, вижу перед собой это широкое лицо, эти сухие глаза, наш с папой герой. Какой-то человек пришел полюбоваться великолепным кораблем Тигра… «Вы ходите в море?» – «Нет-нет, это мой отец…» – «Да, знаю, а здесь неподалеку мой друг Джоб. О, как грустно было прочитать в газетах на прошлой неделе сообщение о его смерти, с фотографией!» Не может быть, только не он… «Да, да, простите меня за то, что вам пришлось вот так об этом узнать». Моряк, товарищ Джоба по Сопротивлению. Это было такое неожиданное известие, и как раз перед тем, как идти к Аммону, который ремонтировал суда в маленьком порту Пемполя[219], у меня был бледный вид. Каждый раз, как мы с О. заезжали в Биник, я думала, что надо бы позвонить Джобу, еще вчера… Знал ли он, что я говорила о нем на телевидении, в «Полуночном круге»? Я всегда упоминаю о нем, говорю про его карманный фонарь и про то, как он проходил по минным полям и раскладывал носовые платки, чтобы другие могли пройти безопасно. Дорогой Джоб, пляж Бонапарт, мой собственный отец в его руках, «Прощай, Дэвид». Надо назвать его именем улицу, он заслуживает проспекта или площади. Папа так любил его – скромного, обязательного, честного. Завтра поеду в Биник, положу цветы, зайду к Жанне… Бедные кости на кладбище. Я восхищаюсь им больше всех, последнее воспоминание – как он стоит над пляжем Бонапарт, смиренно, под знаменем и под дождем.