По вечерам, когда мать приходила с работы, частыми гостями в доме были скандалы. И Марк, не вынося криков и драк, сбегал и ночевал в старом сарае, и долго потом пытался забыть царящий там запах гнилой картошки. Если честно, сложно было забыть и ее вкус – в доме редко можно было сыскать и кусок хлеба. В общем, жизнь целенаправленно подводила Марка к его истинному призванию. Стать маленьким воришкой – вот, что ему было суждено. Только, пожалуй, не стоило судить его строго: он был ребенком и просто хотел кушать. Судить его следовало потом.
Нельзя сказать, что первая большая потеря в его жизни была чем-то поистине трагичным. Алкоголь все же доконал отца – тот скоро умер, и в доме наконец-то воцарился мир. Марк помнил: он во время похорон совсем ничего не чувствовал кроме постыдного страха – боязни ощутить искреннюю и неподдельную радость. В тот день он не проронил ни одной слезы, а в последующие полгода наслаждался возможностью дышать полной грудью. После этого в его жизнь ворвалось новое знаменательное событие, оставившее определенный отпечаток: как-то внезапно в доме появился новый мужчина.
Марк долго поглядывал на него из-под черных густых бровей, и в перерывах настороженный взгляд переводил на мать. Марк ждал, когда же под кухонным столом снова начнут появляться бутылки, но человек не собирался пить; наоборот, он искренне полюбил мать и к самому Марку отнесся как к сыну, привязался как к собственному ребенку.
Марк был даже не против того, что всерьез занялись его воспитанием; ему нравилось таскаться с приемным отцом на работу и обучаться его ремеслу. Тот был местным врачом, и Марк, днями торчавший у ложа больных, с должной охотой впитывал в себя все преподносимые знания. К удивлению всех знакомых и соседей, он оказался хорошо обучаем, схватывал на лету, и мать неустанно изумлялась, как из такого негодника за несколько лет он смог превратиться в покладистого и примерного ребенка.
Между тем много времени не прошло, как у мамы вырос живот, и Марк, знал: у нее будет еще один ребенок. Вскоре она родила, и после наступил момент, когда прозвенел тот тревожный звоночек: она в слезах кричала, что шторы загорелись сами, а папа, выхватив сестричку из дымящейся колыбели, и словно в истерике спрашивал, спрашивал, раз за разом, зачем мама эти шторы подожгла.
Марк плакал – в тот момент он отчима за эти слова возненавидел, но вскоре к нему пришло осознание, что отчим все-таки был прав. С момента родов прошла всего пара-тройка недель, и мама после инцидента со шторами совсем не вставала с постели: стонала, будто от боли, хотя у нее ничего не болело, и много-много рыдала.
Отчим объяснил, что с ней приключилась депрессия. Дальше стало хуже – маму стали преследовать истерики – почти каждый день она твердила, что видит умершего мужа, родного отца Марка, и мечась по комнате, пыталась задушить призрака простыней. На этой простыне она потом и повесилась, когда Марку было всего одиннадцать лет. Его жизнь недолго шла в гору, гораздо стремительнее она катилась по наклонной.
Тогда из родных ему осталась только сестра – Марк возился с ней, бесполезным хныкающим кульком, пока отчим пропадал на работе, чтобы заработать денег. Марку не хватало прошлой жизни, когда он ходил к больным, и теперь безмерно скучал по тому времени, когда только-только умер отец, а в доме появился отчим. Для Марка было очевидно – все изменилось, когда вздулся тот живот. Временами он смотрел на сестру с отвращением и желал, чтобы она вовсе никогда не рождалась. Эти скверные мысли, однако, его покинули, как только Регина чуть подросла. Ее с детства приучили сидеть в одиночку дома, и Марк смог продолжить свое обучение, и уже в семнадцать лет стал посещать больных сам.
Жизнь снова потихоньку налаживалась, но и этот счастливый отрезок судьбоносного пути продолжался не слишком долго. Случилось то, что отчим подцепил у своей пациентки грипп и скончался от лихорадки. Мертвым грузом на шее у Марка повисла сестра, а прибыли от врачевания едва ли теперь хватало на налог.
Марк был молод, но уже тогда имел предприимчивый разум, который томился необходимостью что-то сделать, и скоро все как-то само собой закрутилось, только вот в след ему стали кричать: негодяй, мошенник, подлец, а он усмехался кривой, полной презрения ухмылкой, и шел дальше по своим делам, отправляясь туда, где о нем еще ничего не знали.
Марк умел строить из себя саму доброту и честность, а взгляд по щелчку наполнять сочувствием:
– Я понимаю вашу боль, – говорил он, смягчив голос, – мой отец тоже был укушен, и знаете (делал драматическую паузу) – он умер.
Отражая на лице боль, Марк тяжело вздыхал, и продолжал говорить почти дрожащим голосом:
– Самое худшее, что потом то же самое случилось и с моей матерью, и это почти подкосило меня, но на этот раз я решил не сдаваться.
Тут он чуть отдалялся от своего печального образа и позволял загораться в глазах силе, которая и заставляла людей думать, что Марк знает, что делать, и он – это именно тот человек, который пришел их спасти.
Он невзначай говорил:
