Я хихикнула и покривила ртом, глядя на то, как Вебер приближается к более или менее целому эскалатору и начинает спускаться вниз. Оставаться здесь одной мне совсем не хотелось, поэтому я поспешила последовать за ним. Наше путешествие к платформе оказалось весьма долгим и тяжелым. Пройдя треть пути, мы с ужасом обнаружили, что ступени нижней части эскалатора напрочь разворочены. Половина из них обвалилась вниз, вторая половина держалась на честном слове. Лезть вниз приходилось, держась за обломки ламп или вывернутую резину поручней, обвязанную вокруг торчащих металлических палок – изобретение местных. Спускаясь к платформе, Вебер освещал эскалатор фонариком. У меня фонарика не было, поэтому я продолжала спуск только после того, как наёмник останавливался где‑нибудь ниже и имел возможность подсветить мне дорогу для моего дальнейшего мучительного схода. Помимо общего неудобства Веберу приходилось подтаскивать за поводки своих овчарок, которые претерпевали спуск к тоннелям метро с ещё большим неудовольствием, чем я.
Когда мы наконец оказались на станции, я долго мучилась, всё никак не в силах унять кашель из‑за пыли, ударившей мне в лицо. Глаза и нос чесались, в горле першило, но всё же моей радости не было предела – мы вполне успешно спустились и даже ничего себе не сломали.
Спустя пятнадцать минут, посвященных нашему непродолжительному отдыху, мы отправились дальше. Грязный пол станции был завален стеклом, мусором и много чем ещё. В какой‑то момент я на пару минут отобрала фонарик у Вебера и теперь вовсю крутила головой, оглядываясь. Над нашими головами красовались остатки потемневшего, но по‑прежнему прекрасного потолка, украшенного лепниной и цветным панно с символикой СССР. Лепнина также украшала массивные бра и широкие арки, ведущие к путям.
– Это кольцевая, – сказал Вебер, когда мы дошли до середины станции. – На радиальной вход завален. В общем, отсюда нам надо попасть в тоннель на Замоскворецкой ветке, и через него мы двинем по прямой до Театральной.
Поднявшись по лестнице на переход, мы стали осторожно пробираться между отколотыми кусками гранита и лианами толстых проводов. Выйдя на Белорусскую радиальную, ещё более заваленную мусором и обломками, чем кольцевая, мы с Вебером сразу нырнули в тоннель. Я старалась не отставать от наёмника ни на шаг, пока мы брели вдоль ржавых рельсов, засыпанных землёй и досками. Рекс напряженно всматривался в темноту, Декстер держал уши востро. Я подумала о том, что собаки стали выглядеть уж слишком настороженными, когда неожиданно услышала визг и легкий топот.
– Берегись! – крикнул мне Вебер, отталкивая меня в сторону.
Овчарки бросились вперёд и уже через мгновение скрылись в темноте тоннеля. Послышалось рычание, а затем громкий лай. Вебер тоже куда‑то исчез. Мучаясь от страха, я забилась в какой‑то угол и теперь сидела возле гнутого металлического ящика, едва дыша от ужаса. Откуда‑то издалека до меня донесся звонкий писк, сменившийся грохотом выстрелов, а через пять минут около меня замелькал свет фонарика. Из темноты вышел Вебер. Он отряхивал броню и тихо ругался, глядя на свою испачканную в крови руку.
– Чёртовы крысы, – бурчал наёмник, снимая рюкзак и кидая его у одного из рельсов. – Откормили их метропольцы, вот и результат…
Вебер тихонько свистнул, послышался быстрый топот и лай. Увидев овчарок, я облегченно выдохнула. Слава Богу, все живы. Наёмник уселся рядом со мной у путей, и я кивком указала на рану на его руке.
– Крыса укусила?
Вебер отрицательно качнул головой, затем достал из рюкзака аптечку.
– Об стекло.
Я смотрела на то, как он перевязывает рану, и думала о том, что хорошо было бы ему помочь. Как‑то засмущавшись, помощь я так и не предложила, хотя, честно говоря, Вебер и без меня отлично справлялся.
Через две минуты мы снова продолжили свой путь. Потирая шею грязными пальцами, я продолжала усиленно прислушиваться к каждому шороху. Ветер завывал где‑то далеко в тоннеле, а ещё в невидимых мной уголках станций и за дверями служебных помещений. Я понуро опустила взгляд. Дышать здесь было нечем – сплошная вонь и пыль. Грязные провода змеями тянулись друг над другом, ныряли в ниши и за сетки, затем терялись из вида. Где‑то я даже усмотрела несколько надписей со стертыми буквами: то ли с номерами тоннелей или направлений, то ли ещё что‑то означающих.
Мы вышли на Маяковскую, и я с облегчением перевела дух – так хорошо было снова оказаться в более просторном зале. Прозрачная туманная дымка витала над платформой, засыпанной листовками и газетами, рельсы поблескивали у нас под ногами, где‑то капала вода.
Мы прошли через станцию и побрели дальше по тоннелю. Довольно долго мы плелись в практически полной темноте, когда я вдруг заметила рыжий свет полыхающего огня.
– Вебер… – шепнула я.
Наёмник вскинул руку, останавливая меня. Он достал из кармана куртки бинокль и посмотрел в него.
– Не волнуйся, Машка, – сказал он спустя несколько секунд. – Это свои.
– Свои?.. – растерянно переспросила я.