После золотого сентября и дождливого, но теплого октября начинается черт знает что. Снег, тут же дождь, морозы, от которых березы трещат и лопаются, а через два часа – почти жарко… Воздух состоит из влаги, и когда температура в районе нуля, дышать еще можно, а если морозно – воздух стекленеет в буквальном смысле: висящая в нем влага превращается в крупицы льда и режет горло, легкие… Спасались, натягивая на нос воротник свитера или обматываясь шарфом; правда, очень быстро и воротник, и шарф намокали, и дышать становилось трудно. Не дышишь, а хлюпаешь.
Наверное, выходить из натопленного сухого жилища на пять минут за дровами в такую погоду даже приятно, а вот часами торчать на улице – постепенная гибель.
Нашей девятке приходилось нести службу день и ночь. Опять же в буквальном смысле… Посчитайте: на сутки положено двое часовых – попеременно охраняют территорию заставы, заступая каждые четыре часа; нужно двое дежурных по заставе – сидеть на связи, наблюдать за пультом системы охраны границы; четыре человека необходимы для нарядов по флангам – двое проверяют утром левый фланг вверенного заставе участка контрольно-следовой полосы и забора из колючей проволоки, а двое – правый; вечером они меняются…
Восемь человек на нарядах. На самых-самых необходимых нарядах. О секретах, обходах тылов, работе по очистке пограничных знаков и просек мы давно забыли; отдельного дежурного по связи и сигнализации у нас, кажется, никогда и не было, его обязанности возлагались на дежурного по заставе…
Но кроме этих нарядов есть еще и другие, обеспечивающие существование бойцов. Нужны кочегары, гужбанщики (это те, кто кормит свиней, коров, лошадей), нужно пилить дрова, чтобы обогревать здание… Повар нужен.
Повариха у нас жена хомута (прапорщика) Лидия Александровна. Когда было электричество, она справлялась, но свет часто вырубали, и тогда приходилось топить печь на кухне, а для этого ей требовался помощник… Пилили дрова циркуляркой. Это был не станок (говорят, теперь появились даже ручные циркулярки), а именно пила – огромный диск закреплен меж двух железных труб, оканчивающихся с одной стороны подвешенным грузом, а с другой обмотанной изолентой ручкой. Трубы, а вместе с ними диск, поднимали, подсовывали бревно, а потом опускали и начинали пилить…
Опасная, конечно, конструкция, но она позволяла расправляться с любой толщины лесинами. Правда, требовались люди – вытащить эту лесину из завала, донести до циркулярки, двигать вперед по мере отпиливания чурок. В любом случае необходимо минимум трое для этого наряда: один на пиле, двое возятся с бревном и чурками.
Когда я прибыл на заставу, огромный, высоченный дровяник был полон чурками и уже наколотыми поленьями, но вот прошел неполный год, и – почти пусто. А настоящая зима еще не началась.
– Уголь надо завозить, – говорили парни, оглядывая завалы толстенных лесин неподалеку от циркулярки.
– Печи для дров приспособлены, – отвечал грустно прапорщик. – Начнем углем топить – испортим.
– Ну на зиму-то хватит. А потом – весна. А осенью мы дембельнёмся.
Прапор усмехался:
– Вы-то дембельнётесь, а нам здесь… как до Китая раком… Так! – Он сбрасывал с себя тоску. – Сальников, заводи бульдозер, будем растаскивать эти баррикады. Не замерзать же действительно…
Массового труда давно не было; там-сям копошился один, редко двое бойцов. Кто-то очищал от снежной каши плац, кто-то подшаманивал вечно ломающийся заставской «УАЗ» по прозвищу Череп, кто-то тащил в ведре жидкие помои свиньям.
Три свиньи были худющие, подпрыгивали, завидев человека, в своем загоне метра на полтора вверх, не хрюкали, а рычали. Были они очень похожи на псов. А псы передохли… Последний – Амур – упал прямо в наряде в начале ноября.
К нам приезжала целая комиссия, проверяла, что это случилось со служебными собаками. Подозревали, что мы их травим, морим голодом, пугали ответственностью, дисбатом, но потом пришли к выводу: собаки не выдержали нагрузок.
Теперь мы топтали фланги без собак.
– Мы, получается, крепче, – ворчали. – А не боятся, что мы так же?
– Я, когда в армию шел, боялся дедовщины всякой или что куда-нибудь в горячую точку пошлют. Не думал вот так подыхать – постепенно и каждый день…
– Ну есть же наказание: сгнить в нарядах.
Да, силы иссякали. Почти не удавалось спать восемь часов без перерыва, – если не было наряда, то случалась сработка.
Сработка – это смысл существования любой заставы. Сработка – значит, что-то случилось и нужно бросаться в оружейку за автоматом, хватать у дежурного магазины с боевыми патронами, заскакивать в кузов грузовика, в «уазик» и мчаться одним в заслон, другим к месту сработки. Искать нарушителя границы, ловить, встать на его пути…
