Весь день на нервах. Илья проявляет желание ехать с отцом в сад, по-детски упорствует, обосновывая все тем, что машина у папы Леши крутая и огромная, и кататься в ней классно. Более того, просит отца внаглую забрать его после и отвезти домой. Пытаюсь встрять и образумить, после чего в итоге ребенок на меня обижен и все равно получает то, что требует. Это расстраивает куда больше, чем довольное выражение лица Алексеева. Тот буквально лучится от собственной значимости. А мне тошно.
Спина болит нещадно. Клиенты недовольны заказом, аргументируя тем, что работа сделана некачественно, точнее, что цена явно завышена. Это портит настроение окончательно. И хочется послать всех и вся, запереться в четырех стенах и горевать о злодейке судьбе, которая решает испытать меня на прочность в который раз. Будто мало мне пережитого.
На одном спасибо — Леша просто подвозит Ильюшу и скрывается в неизвестном направлении. Зато как по мановению волшебной палочки объявляется недовольный Кирилл. И выносит мозг, долго, сознательно и со вкусом.
— Ну что, мелкий, рад папаше? — Мало ему того, что я на взводе, так он еще и до моего сына решил доколупаться.
— Не знаю, — искренне отвечает ребенок, ковыряя вилкой салат. — А что? Ты знаешь папу?
— Я его младший брат, а значит, я твой родной дядя. Прикинь, мелочь? — Мерзко. Ведет себя как скотина с порога. И что на него нашло, так прямо спрашивать пока не хочу. Не при Илье.
Ильюша выглядит растерянно. Смотрит своими огромными глазами, а мне стыдно перед ним. За все стыдно. Потому что он прожил со мной, словно в коконе, все пять лет, не зная ничего ни об отце, ни о некоторых родственниках. И сомнения о правильности собственного поведения трансформируются в чувство вины. Обжигающее и горькое.
— А как ты его зовешь, Ильюх?
— Папа Леша, — твердо отвечает и взглядом умоляет отпустить его отсюда к любимой игрушке.
Последующие минут пятнадцать царит гнетущая тишина. Кирилл, нагло развалившись в моем кресле, испепеляет меня взглядом. Делаю вид, что не замечаю. Я что, отчитываться теперь перед обоими обязана? Какого черта? Ебнутая семейка, ей-богу. Вырвали нервную систему с корнями и им все мало.
— Что? — не выдерживаю, когда слышу вздох.
— А есть что? Мне тут нашептали, что тот самый Леха, который брат мой, который муж твой… бывший правда, ночевал у тебя давеча. Комментарии будут? Может, счастливое воссоединение близится и пора закупаться ящиком шампанского, чтобы отметить, м-м?
— Дебил, — злобно фыркаю. — Ты что несешь?
— Ну а как можно на такое отреагировать адекватному человеку, а? Еще недавно, я был у них дома. Видел, как тот засовывал свой язык по самые гланды Леле. Она что-то там несла про то, что братец мой хочет еще детей, и прочую ересь. А тут ты сама не своя, и я узнаю, что он ночевал с тобой.
— С ребенком, я спала на кухне.
— И как оно на кухонном полу, удобно было?
— Ты на что, сука, намекаешь? — взрываюсь мгновенно. Вижу, что тот просто ревнует, потому выжирает мне мозг чайными ложками. Но ревность — это его проблема. Исключительно его. Я тут причем?
И… секундочку, что он сказал про Лелю, язык и еще детей? Прелестно. Пытаюсь затолкать поглубже весь коктейль отвратительных эмоций, что всплывают при мысли о нем и ней, и их будущем. Без меня. Разумеется. О чем я вообще думаю? Будто вчерашнее что-то могло изменить.
Господи… дура. Неисправимая, тупая, окончательно растерявшая последние здоровые мозги дура.
— Неужто он руки не распускал? — бровь вздернута, ковыряет крышечку от сока. Глаза с ярчайшим огнем недовольства не отпускают. Не хочет слышать ответ и в то же время ему необходимо знать. Все же зачатки мазохиста у него на лицо.
Не отвечаю. Полосую недобрым взглядом. Удушить готова или наорать, только вот за стеной дите сидит, а ему такое слушать нельзя.
— Да ладно, продинамила? — прикрывает рот рукой, издевается. — Мощно. А то я уже грешным делом подумал, что ты у нас совсем сдала позиции.
— Пошел на хер, — шиплю, пнув его ногу. — Если ты пришел бесить меня, то вон дверь — вон нахуй.
— Ого. Какие эмоции. Да у вас недотрах, мадам.
— Кир, отвали. Я тебя матом прошу: просто исчезни, и без тебя на взводе. Мне бы лучше помощь не помешала, — киваю в сторону косой дверцы под умывальником, которую, психуя, чуть с петель не снесла полностью.
— Вот так всегда. Как раздвигать ноги — так старшему, а как за помощью так сразу к младшему. Удобненько.
Не хочу выслушивать. Злая как кобра буквально за шкирки выталкиваю его из квартиры. После долго, с плохо скрываемой болью, поясняю сыну, кто такой ему Кир, и почему я не говорила… обо всем. Разговор выходит тяжелый и внутренних ресурсов настолько мало, что я еле держу себя в руках, медленно и внятно отвечая на каждый вопрос Ильи. Да, виновата. Да, скрыла. Да, считала, что так будет лучше, и мы с папой разошлись очень давно, еще когда я не знала, что он внутри меня, и так далее. Разговор высасывает настолько, что к его окончанию мы оба выглядим уставшими.
