Уже стоя на кассе, ловлю себя на том, что моя тележка почти наполовину забита ненужными мне вещами. Вещами и мелочами для комфорта Леши. И от этого несколько грустно. Потому что я забочусь о нем. Ухаживаю. Присматриваю, а в ответ не получаю вообще ничего. Обидно даже. Хотя нет, все же кое-что получаю. Тренинг своего сраного долготерпения, стрессоустойчивости и сдержанности. Ибо, если бы я не одергивала себя регулярно, мы бы скандалили каждый божий день. И то ли он намеренно такой невыносимый и испытывает меня, либо бывший муж становится брюзгой и ведет себя как великовозрастный дебил. Сложно выбрать верный вариант ответа. Вот, правда, сложно.
Приехав домой, рассчитываю на целительную практику в виде готовки подальше от недовольства и требовательности Алексеева. Потому что чертова кухня теперь мое единственное убежище, куда он не сует свой нос. Но по возвращению замечаю незнакомую пару обуви и почти узнаваемый чужой запах.
Огромный плюс в шикарном евро ремонте — это отсутствие скрипа в половицах. Что позволяет мне бесшумно проскользнуть в зал и уставиться на идеализированную картину ебаного семейного воссоединения на моей кровати. И нет, Лешенька никого не трахает. Но лучше бы он это делал, возможно, стал бы как минимум добрее. Там все куда болезненнее для меня в моем каком-то клинически неизлечимом состоянии. На кровати лицом ко мне сидит Леля. Между ней и Лешей сидит милое маленькое существо, а его величество лежит, улыбается и беседует с ними обеими. И все как бы ничего. Имеет право. Квартира-то не моя. Но Олина рука, что плавно гладит его голую спину, и вся эта домашняя, привычная, видимо, для них атмосфера впивается острыми когтями в мое нутро.
Стыдно, но я ревную. Так оглушительно. Патологически ревную и не могу никак с этим справиться. Бывшая — или все еще действующая — жена все еще любимого мной мужчины смотрит на меня сложно трактуемым взглядом. Не прекращает собственных действий, продолжает разговаривать с находящимися с ней рядом двумя людьми, а вот глаз от меня не отводит. Злорадно? Или похуистически — опять же не знаю. Но это бесит. Настолько сильно, мать его, бесит, что даже удивительно. Потому что вроде не должно. Вроде. Но дергает внутри так, что похлеще серьезного нарыва. И скребется кошка в душе. Всего четырьмя лапами раздирает внутри. И я не нахожу ничего лучше, как свалить на кухню и не отсвечивать. Так как возмутиться не имею права. Да, собственно, и не имеет оно смысла. И вряд ли будет какой-либо результат, кроме моего ущемленного вконец самолюбия. Хотят там миловаться? Да пожалуйста.
— Хочется плюнуть тебе в лицо. — Хмыкаю под нос, услышав женский голос, обращенный явно ко мне. Не поворачиваюсь, продолжаю заниматься кухонными делами. Попросту игнорирую стоящую сзади фигуру. — Вот скажи мне, как ты умудрилась чуть не угробить мужика? Я тебе его целым и невредимым отдала. Живого и здорового. А ты? Не умеешь, дорогуша, — не берись. — А яда в голосе тонны. Только от ее слов хочется заржать, будто в припадке. Равно как и от громкости произнесенных фраз. Намеренно. Чтобы Леша услышал каждое чертово слово. Сука. Она все же сука. Не удивляет. Не цепляет. Но личико подправить ей хочется. Отбивным молотком, который у меня в руке, аккурат опускающийся на очередной кусок свинины. — Косорукая. — Провока-а-а-а-ация во всей красе.
— Где же ты была, милочка, пока я денно и нощно отиралась в больнице, поднимая его на ноги?
— Сама накосячила — сама смотри.
— А ты глупее, чем я думала. А может, даже тупее. Иди куда шла, а? — Улыбка с лица не сходит. Ее реакция и буквально каждое слово вызывают приступ необъяснимого веселья. Потому что какая дружащая с головой баба может начать нести такую ахинею? Ну, бред же полнейший. Взять и обвинить меня в том, что у ее бывшего, или еще пока настоящего, мужа производственная травма. Мне что, со щитом за ним по объектам ходить? Мне, блять, заняться больше, что ли, нечем? Да и с хера ли, извините? Он мне кто? Кто я ему?
— Добьешь ты его дура, добьешь. Жалко мне его, только свои мозги не вставишь. — А гонора же, матерь божья, на десятерых хватит. Самомнение и чувство собственной важности бьет изо всех щелей фонтаном.
— Твои-то? Сомневаюсь, что мозг альтернативно умной особы кому-то сгодится в обиходе. Последствия будут крайне печальные. Так что повторюсь: иди куда шла. — С силой врезаю молотком в очередной кусок мяса. И выдыхаю, все еще не стирая ухмылку с лица, когда она, наконец, уходит. Полностью уходит.
Забрав Ильюшу из сада, поужинав втроем и убрав после трапезы, занимаюсь ребенком. Играем, разговариваем, просто валяемся. Леша же выглядит крайне задумчиво. Я бы сказала — чересчур даже. Что сподвигло? Мыслей куча. Только какой из вариантов верный? Ему явно не по нраву была наша стычка. Только по этому поводу он не сказал ни слова не до, не после ее ухода.
