– Откуда же? – у Никулина начисто пропал голос. Он сипел, будто ему сдавили горло. – Она не успела сказать. Меня как раз тогда и умыкнули. Я из Сибири в Москву подался, шабашить. Там и угодил в западню. О, Господи милостивый, да как же?.. Где сын-то сейчас?
– В армии служит, по контракту. Уже капитан. В 15-ой миротворческой бригаде снайперов тренирует. Последнее место службы – под Самарой, на Рощинском полигоне. Я говорю так подробно, чтобы ты не сомневался. Семья у него есть…
– Слушай, генерал… – Никулин тяжело дышал, рукавом свитера вытирая пот со лба. – Расскажи про сына, а? Наверное, и внуков уже имею?
– Да, двоих. Может, хоть перед ними тебе стыдно будет? Правда, пацанам сейчас четыре и два года. А когда вырастут, о чём узнают? Если на других наплевать, о них подумай.
Никулин вернулся на свой стул и вдруг заплакал. Сначала тихо, будто стыдясь. Потом – навзрыд. Так, что, казалось, задребезжали стёкла.
– Как тебя звать, генерал? – вдруг сквозь слёзы спросил он.
Я решила, что плакал этот суровый мужик очень редко. А, может, сегодня впервые дал слабину.
– Всеволод Михайлович.
– Милый ты мой! Да хоть убей меня сейчас – Богу в ножки упаду за тебя… Сенька Зубарев спас меня, верно. Я просил его про Нюсю узнать. Сам-то не заезжал в Красноярск – стыдился. Может, он и про сына проведал, да скрыл?
– Этого не знаю, – честно сказал генерал. – Вполне возможно. Боялся, скорее всего, что ты сбежишь. Такие кадры беречь надо.
– Да снится мне это, что ли?! – взревел Никулин. – В плену и в дороге часто так бывало. Всё казалось, что Нюська меня кличет. Что-то сказать хочет. Вижу, что губы её шевелятся, а голоса не слышно. С первой супругой у нас детишек не было. Потом она другого нашла, городского. Мы развелись. Я в Тисуле родился. После развода уехал под Красноярск. Анна вдовела. Муж, шофёр, в аварии погиб. Мы и сошлись по-быстрому. Даже не знаю, что сказать… У них ведь тоже бездетный брак был. Мы и не ждали… Сын знает про меня? – Никулин шмыгнул крючковатым носом.
– Нет, не знает, – немного помолчав, ответил генерал. Он задумчиво катал по столу лазерную указку. – Думает, что отец тоже умер. Но я могу вам встречу устроить, если решишь сотрудничать со следствием. Кроме того, надо будет объяснить, как ты дошёл до жизни такой.
– Я скажу, генерал. Всё выложу, как на духу. Только вели чайку принести – в глотке всё пересохло. И пожевать чего-нибудь, хоть немного. Ох, беда какая! От сына ведь тогда уехал, да так надолго! Нюська гадости всякие думала про меня. Ведь такое случилось – не поверишь…
– Я во всё поверю, если это правда будет.
Генерал нажал на кнопку. В дверях тут же возник подтянутый расторопный парень в полицейской форме. Он искрился, как ёлочная игрушка, и был готов выполнить любой приказ генерала. Два стакана крепкого чаю и гору бутербродов на блюде он доставил с быстротой факира. Арестант набросился на еду так, словно перед этим голодал целый месяц.
Тёмные, глубоко запавшие глаза Никулина смотрели вверх и вправо. Он вспоминал картину реальных событий, вызывал образы прошлого. И если раньше он сидел, скрестив руки на груди, дёргал плечом, притопывал ногой, ёрзал на стуле, то теперь картина поменялась. Родион Поликарпович бросил свои мозолистые руки на колени, ладонями вверх. Дядя сам научил меня азбуке тела, глаз, лица, губ. И чувствовал там, в кабинете, то же, что и я перед ноутбуком.
Арестант смотрел вниз – то вправо, то влево. Он говорил, часто покашливая, переводя дыхание. Лицо, задубелое и тёмное, как древесная кора, даже светилось изнутри. Высота его голоса заметно упала, выдав грусть и печаль. И в то же время чувствовалось, что Кощей хочет говорить.
– Меня в Москве, в Домодедово, усыпили вербовщики каким-то пойлом. Предложили вспрыснуть наш договор. И я, как дурак, повёлся. Очнулся в сарае, не пойми где. Сперва в Союзе держали, в глухомани какой-то. Там около озёр росли кусты конопли. Хотел сбежать, да не знал, где нахожусь. Потом через Среднюю Азию переправили в Пакистан. Там я собирал маковое молочко. Всё время гремел цепями – как в романах. Несколько раз чуть не заснул навсегда. В заросли мака лучше не заходить далеко. Вроде, неплохо так, безболезненно всё кончить. А жизнь проклятая не отпускала, выталкивала назад. Вот, гляди!
Никулин показал Грачёву правую руку. Средний палец был короче других наполовину.
– Что случилось? Отрубили, что ли? – Генерал смотрел, не веря себе.
– Сам отрубил, – преспокойно заявил Никулин. И тут я поняла, что он действительно ничего не боится. – Охранник раздробил фалангу автоматом. Я потом рану зашивал простыми нитками. И плетьми меня били, и на дыбе растягивали. Так что знаю, каково это терпеть. Без воды и пищи днями держали…
Никулин торопливо глотал, захлёбываясь чаем, облизывая пальцы. Дядя рассеянно пригубил свой стакан.
