— Выстрой хату из лободы, а в чужую не веди!
— Она вам не чужая.
Оляну Саввишну немного успокаивало то, что стройку затевают молодые — Антон и Паня. Охрим Тарасович стоит стороной, находится в разладе с сыном и, видать по всему, идти в новую хату не собирается. Ну и слава богу! Все-таки живая душа в доме останется. Да и что ему лепиться к молодым? У них свои разговоры, свои песни. Только мешать будет. Пускай живут самостийно. Каждая новая семья непременно к свободе тянется, хочет жить без постороннего догляду.
Оляна Саввишна вспомнила своего соседа, старика Кальченко, поддавшегося на уговоры сына и невестки. Продал он хату, поехал к детям в город. Живет на всем готовом и благословляет судьбу. Но радость его оказалась недолговременной. Не прошло и полгода, как невестка категорически заявила: «Я не прачка и не куховарка, не хочу за посторонними доглядать. У меня своя семья на шее. Шоб старика тут не было!» Вернулся Кальченко в слободу, слоняется по чужим углам. Жалеет, что продал хату, но вернуть ее уже нельзя. Да, хата — великое дело. Без нее ты вроде не человек, а так, перекати-поле. Оляна Саввишна где-то в глубине души одобряет настойчивое решение внука Антона строить свое жилье: «Так, гляди, и от города отлучится».
В конце марта распогодилось. Однажды вечером Антон сбегал с поллитровкой к Пэте, трактористу. А назавтра, не успело еще как следует взойти солнце, Балябин огород был вспахан. Старые трухлявые корни вишен и абрикосов выворочены, отбуксированы к глухому краю участка. Огород оказался просторным, словно поле, и таким же, как поле, чистым. Первым делом посадили картошку и лук. Чуть позже кинули в землю семена фасоли и подсолнуха. Паня настаивала непременно на помидорах — это, конечно, ее женское право. Но следует учесть, что для помидор еще не наступило время, к тому же надо сперва достать рассаду, а затем сажать — дополнительная забота Антону. Видя, что урывками ни хату, ни огород не поднять, он взял на заводе отпуск.
Антон ставил хату на новом месте. Первым делом отбил шнуром границу фундамента, задал ему ширину, начал копать траншею. Истосковавшееся по земляным работам тело сладостно изомлевало. Каменно-твердые мускулы буграми перекатывались под тонкой кожей рук и спины. Наостренная лопата легко входила в землю. Смачно хрустели под ее лезвием пересекаемые корни. Пахло земляной прелью, зеленью первотравья, соковитыми отростками пробудившихся межевых акаций.
Он ставил ее в глубине двора, под прямым углом к старой. Соседи замечали:
— Не по-справному плануешь.
Он отвечал:
— Так дело показывает.
— Испокон веку в Новоспасовке хату ставят причелком к улице. А ты вдоль ее вытягиваешь.
Антон не вдавался в объяснения, потому что коротко тут не объяснишь. Одна Паня его понимала и молчаливо с ним соглашалась. Ей, как и ему, больно было притрагиваться к старому месту, к холодному пепелищу, где когда-то погибли от рук фашистов мать Антона, Настя Яковлевна, и братишки Пани, близнецы Коля и Сережа. Каждый укол лопатой отдавался бы горьким уколом в сердце. Антон и Паня знали, что погибшие находятся в ином месте, на кладбище, но, несмотря на это, Антону и Пане казалось, что какая-то частица дорогих им существ осталась все-таки здесь, и потому притрагиваться к ней остерегались. Антон с удовлетворением для себя отмечал, что Паня с каждым новым днем все больше понимает его, становится ближе. Ему пока неизвестно, что это: то ли он после стольких лет супружеской жизни начинает любить ее по-настоящему, то ли просто привыкает к ней все больше.
Саманный кирпич, загодя купленный и перевезенный на подворье, сложен кубом, сверху прикрыт бурьяном, придавленным землей, — крыша от непогоды. В короткой тени куба садились полдничать. Паня проворно раскидывала ряднину, поверх нее постилала полотняный рушник с небогатой вышивкой, на рушник ставила глечик кисляку, пару вареных яичек, крупную луковицу, окраец хлеба. Антон садился, упираясь спиной в саман, одну ногу вытягивал по земле, другую ставил так, что колено находилось на уровне лица. Иногда он, переставая жевать, упирался подбородком в колено, обнимал ногу руками, о чем-то задумывался. Паня тревожными глазами приглядывалась к нему. И когда ей становилось не по себе от его каменного молчания, окликала Антона, возвращая к трапезе:
— Гля, шо ж ты крашанку не трогаешь? — подавала мужу яйцо, предварительно кокнув его о черенок лопаты.
