Самолеты исчезли так же внезапно, как и появились. И только потом, спустя некоторое время, когда уже над водой поднялось неяркое солнце и редкие туманцы, хлопьями ползающие над штилевой бескрайностью, окрасились в розовато-тусклый цвет, над «Лугой» завис огромный чужой вертолет. Он был похож на длинный железнодорожный вагон-рефрижератор, поддерживаемый в воздухе двумя разгонистыми горизонтальными винтами, которые от быстрого вращения казались прозрачными тарелками. Как вагон-рефрижератор, вертолет был окрашен в молочно-желтоватый цвет с резко очерченными задрайками входных дверок, с темными квадратами иллюминаторов. Как и вагон, он был на колесах, только с той разницей, что его колеса не упирались в металлически прочные, надежные рельсы, а попусту зависали в воздухе.
Вертолет опустился едва ли не до топовых огней «Луги», уже погашенных за ненадобностью, застыл над палубой. Из отдраенного выходного люка высунулась приветливо помахивающая рука. Повисев некоторое время, они сбросили на палубу бумажную упаковку с сигаретами и двумя бутылками виски. В упаковке находилась записка, выведенная крупными литерами по-русски. Юрий, заглядывая через плечо вахтенного офицера, который здесь же, на палубе, развернул записку, уловил в ней следующие слова: «Ребята, извините наших Боббов за разминку. Салют храбрым русским сейлорам!» Юрия удивило последнее слово — английское, начертанное на русский лад: «сейлорам», то есть морякам. Ему даже подумалось, что писавший второпях не успел найти слову равноценного перевода.
Командир соединения подводных атомоходов, капитан первого ранга Виктор Устинович Алышев тосковал от жары непомерно. В каюте, которую он занял на «Луге», перейдя сюда с лодки, установили два крупных вентилятора, они гоняли ветер, способный сметать бумаги со стола, колыхать пологи и занавеси, выбивать сигарету из рук. Но принести хотя бы малость прохлады были не в силах. Перелопаченный ими воздух казался еще более раскаленным и влажным и был похож на пар, вырывающийся из клапанов перегретого котла.
Небольшого роста, грузный мужчина с круглым густо-розовым лицом, с низким ежиком седых волос и щеточкой побеленных сединой усов, он не находил себе места. Похаживая по каюте, то и дело утирал потное лицо висящим на шее полотенцем. Присаживаясь к столу или ложась на кровать, устанавливал вентиляторы в свою сторону. Часто ходил в душ. А то и просто совал голову под кран умывальника.
Плавбаза «Луга», конечно, несколько устарела. На судах последнего выпуска в каютах поддерживается, как теперь говорят, необходимый микроклимат, и удобства там самые современные. Алышев сравнил прохладу своей каюты на атомоходе с духотой на плавбазе, пробубнил недовольно: «Позавидуешь, позавидуешь!..» Подумал о «Луге», что настоящий ее поход, видно, будет последним для нее дальним плаванием, пора старушке стоять у стенки на приколе.
Провокация чужих самолетов встряхнула командира соединения, заставила на время забыть о духоте и зное. Он мигом облачился в синюю легкую рубашку, надел синие шорты, такого же цвета простые носки (терпеть не мог синтетические), обул черные, тщательно начищенные мокасины. Вызвав офицера связи, составил с ним для передачи донесение.
Алышева больше всего беспокоило то, что думают сейчас матросы, не дрогнул ли кто, не предался ли панике и унынию?
Когда был сыгран сбор к подъему флага, когда экипаж лодки и личный состав плавающей базы «Луга» был выстроен на палубе, командир соединения Алышев и командир «Луги» капитан второго ранга Мищиков обошли строй. Они пытливо всматривались в лица, ища в них ответа на свои вопросы. Затем, поднявшись на мостик, обратились по трансляции ко всему личному составу. Усиленный репродукторами, металлически загудел над штилевым покоем голос Мищикова, в общем-то не зычный, не басовых способностей голос:
— Давят на психику рыцари холодной войны. Полагаю, напрасные старания. Конечно, им больше нравится, когда наш флот сидит в своих морях. Сами привыкли крейсировать по всем широтам, для других это считают непозволительным. Но испрашивать у них разрешения мы не собираемся. Наш флот достиг той степени развития, когда уже ни пространство, ни время для него не помеха. Все места ему доступны.
Алышев стоял рядом и, слушая Мищикова, недовольно морщился. Соглашаясь с сутью его речи, внутренне протестовал против ее цветистости: «рыцари холодной войны», «крейсировать по всем широтам», «степень развития»… «Разве нельзя проще? — мысленно спрашивал он. — Сказал же, помню, в войну маршал Ворошилов матросам морской бригады на опасном участке фронта под Ленинградом:
— Ребятки, чтоб все было на ять!
Поняли же его матросы, отбросили немцев от подступов к Кировскому заводу. Неужели сейчас, в настоящее время, язык должен быть более усложненным, более заковыристым? Понятно, автоматика-кибернетика налагают отпечаток, но нельзя так уж!..»
Алышев, не замечая своей недозволенной резкости, взял микрофон из рук капитана второго ранга.
