С тех пор как похоронил старшего, сидит сторожем на кладбище Фанас Евтыхович. Не просто сидит, но и дело делает. Там земляной вал подправит, там куст жасмина посадит, там траву выкосит, там усохшие сучья уберет с акаций. При себе держит и лопату, и ножовку. На осевшие холмики глины подсыплет, дорожки подровняет, похилившийся крест подправит. Так незаметно вошел в заботу человек, днюет и ночует на гробках. Территория гробков ухоженной стала, не бесприютной. И на правлении колхоза рассудили так: раз человек при деле состоит, раз дело не пустячное взял в руки, значит, и оформить все надо по-серьезному. Зачислили Фанаса Евтыховича смотрителем кладбища, плату соответствующую положили.
Тоска его точила неотступная по сыну. Никак не мог свыкнуться с мыслью, что нет Демида и никакими думами, никакими вздохами его не возвратить. Сидел батько, постанывал сердцем. Бывало, ночи напролет проводил над холмиком. Словно сыч нахохлится и не шелохнется до утра. Дивились люди такой тоске. И даже с божевильной Маро́ю сравнивали Фанаса Евтыховича, с той, что когда-то ходила сквозь всю слободу, присаживалась у каменной бабы, шепталась с нею. А то пальцем помешивала что-то невидимое в ладошке, приговаривая:
— Круть-верть, круть-верть, в черепочке смерть…
Паня обомлела душой, заметив Фанаса Евтыховича, оглянулась на своих детей, приотстав от Антона, пошла с ними, словно изготовилась защитить их от незримой опасности.
— На все доброе, Фанас! — приподнимая картуз, поприветствовал его Охрим Тарасович. — Желаю здоровья!..
— Спасибочки! Взаимно… Токо нема здоровья. Геть усе ушло кудысь.
— Не гоже, Фанас, гневить долю. Ты еще пацан супротив меня, а уже в старики записался. У тебя сынов полон двор. Где твоя гордость?
— Ось тут она, землей присыпана…
— Молодой мужик, ты бы еще делов наделал ого-го сколько!
— Рада бы душа в рай, да грехи не пускают.
Антон перебил их суперечку:
— Фанас, а где тот человек, шо памятники робить?
— Супрунец? — Фанас Евтыхович привстал, оглядываясь вокруг. — Был тут… Вон в том кутку, цемент замешивает.
— Матери Насте да бабе Оляне Саввишне хотим памятники… — Супрунец зробит. Он такой, ловко делает. Сто рублей на полу — и дело готово.
— Не про то речь! — вмешался Охрим Тарасович.
— Як не про то?
— Надо, шоб вид имел по крайней мере. Шоб с портретом и звезда наверху.
— Ось гляньте, его работа. — Фанас Евтыхович, налегая на костыль, повел Охрима Тарасовича и Антона в глубь гробков. Подведя их к высокому цементно-серому обелиску, кивнул: — Его собственноручная. И карточка, гляньте, врезана под стеклом. Наверху крестик. Иным, по желанию, пятиконечную лепит. Кому что.
— Ты шо скажешь, Антон? — попытал Охрим Тарасович.
— Подходяще… Надо поставить. Двести рублей не гроши. — Он перевел взгляд на рядом стоящее надгробие, вытесанное из серого гранита. — Правда, хлопцы советуют в Запорожье податься або в Донецк. Там вот такие заказывают.
— Не нравится мне, — коротко вильнул ладонью Охрим Тарасович. — Громоздко. И не по-нашему глядит.
— Шестьдесят рублей такой камень, — как бы между прочим вставил Антон.
— За морем телушка полушка, да дорог перевоз! Це ж сколько хлопот: ехать туда, заказывать. А гляди, очередь?.. И привезти ж надо, и установить!..
— Правда твоя, — согласился сын. — Супрунец все сделает на месте. И рейки железные под надгробия положит, чтоб не оседали, и портреты вставит, и подкрасит.
Охрим Тарасович продолжил его мысль:
— Чтобы ряду не ломать. Чтоб было по-нашему, по-новоспасовски.
Полинка уже затеяла игру. Прячась за кустом бузины, звала брата:
— Вовк, искай мене, ну искай же мене!..
— Чего, глупая, репетуешь? Хиба можно так верещать? — начала строжить Паня.
— Нехай носится! — вмешался Охрим Тарасович. — Нехай звенит звоночком. Оно и там, — кивнул на могилы, — и тут будет веселее… Антон, пойдем до Супрунця, побалакаемо.
Радостное Полинкино щебетанье среди пирамидок и крестов, шелест зеленой листвы молодых деревьев и прелый дух свежей глины, вывернутой лопатами, буйство мира и безмолвие могилы поразили Антона. Ему стало несвободно. Сердце защемило тоскливо. Руки опустились в изнеможении, и во всем теле появилась вроде бы какая-то надорванность. Память его залихорадило. Ему показалось, что он понимает Фанасово горе, что он и сам не однажды уже терял свое дорогое дитя…
Во дворе, у крайнего окна хаты, возвышается составная, собранная из железных тонких труб мачта. Три оттяжки тонкого троса удерживают мачту от напора ветров. На самом верху размещена горизонтально трубчатая телевизионная антенна. Ниже укреплена рама вертикальной антенны. Она краснеет медной проволокой, намотанной в виде увеличивающихся ромбов, издали похожа на рамку, затканную паутиной. Горизонтальную антенну аисты было приняли за поставленное на шесте колесо. Они опустились на трубки, пулеметно потрещали длинными клювами, принялись лагодить гнездо. Из-за гнезда вышла суперечка между Охримом Тарасовичем и Антоном, который шестом порушил аистово начинание.
— Не будет тебе удачи! — погрозил сыну отец.
— По-твоему, краще от телевизора отказаться?
