Курчавин, ухмыляясь, потер подбородок, ища, что бы еще ввернуть такое, чем бы таким пуще раззадорить Балябу, который, знает Владька, в возбуждении может наговорить то ли много интересного (где только начитался всего!), то ли кучу несуразностей — это когда он уже теряет над собой всякий контроль.
— А че… Я тоже помню, как трава пахнет. Бывало, возятся пацаны на лужку, борются, кувыркаются — и ты в этой каше. Лежишь, подмятый кем-то, или кого сам на лопатки повалил. А потревоженная трава благоухает — спасу нет!
— Или скошенная пшеница — сухая, аж трещит, — подхватил уже иным, не сердитым, а мечтательным тоном Юрий. — И зной до звона в голове…
— Затянули молитву, — высказал Пазуха свое неудовольствие.
Юрий завелся. Резко повернувшись к Курчавину, ловя его взгляд, выпалил:
— Ты мог бы войти в реактор? — Вопрос вроде бы глупый, не правомочный (при чем тут реактор?!), но для Юрия значительный. По сути, весь разговор Юрий вел именно к нему. Часто сам себя спрашивал: «Мог бы?..» Это для него означало — пойти на крайнюю меру. Ведь каждому ясно: войти в реактор — значит получить критическую дозу облучения. Каждый должен понимать его как вопрос жизни или смерти. Условно, конечно, символично. Никто в реактор тебя не пустит, да и нечего там делать. Но Юрий взял именно этот пример. Для него «войти в реактор» — высшая мера причастности к общему делу, высшая мера честности перед самим собой. — Вошел бы?..
— Что я там забыл? — Улыбка Владлена получилась натянутой, видно, и его вопрос начал задевать за живое.
— Допустим, потребовалось…
— К чему эти допуски?.. — Владька всерьез принялся доказывать, почему не потребуется, напрягая память, выкладывал все, чему его учили за годы службы.
— Предположим, предположим! — настаивал Юрий. — Войдешь?
— Че я, чокнутый?
— А ты? — Юрий уставился на Пазуху.
Тот отделался шуткой. Скрестил руки, поднес их к подбородку, желая изобразить череп и под ним две скрещенные кости.
— Не чипай!..
Юрий покачал головой, заключил разочарованно:
— Отслужу, отбарабаню положенное, а там — дай бог ноги! Так?.. — Говорил на полном серьезе, осуждающе, но где-то в глубине сознания надеялся, что его друзья не такие. Если бы посчитал их такими, они бы не были его друзьями.
Вопрос «вошел бы или не вошел?» в последнее время занимал его все чаще. Однажды привиделось в забытьи, что случилась неполадка в реакторе. Он не знает какая, но случилась. Создалась угроза и судну, и людям. Командир кликнул добровольцев. Первым, и по совести и по чести, должен идти старший лейтенант Козодоев. А вот кто с ним? Смельчаков не оказалось. Так думалось Юрию, так хотелось, чтобы никто не смог отважиться. И тут вперед выступил он, Баляба Юрий. Командир лодки отстранил его вначале: куда, мол, торпедист суется, что ему там делать, что он там сможет? Но заступился Максим Козодоев. Он сказал, что верит Балябе, готов на него положиться, готов с ним идти. Юрий часто слышал от отца слова, которые звучали, как высшая похвала: «С этим бы я пошел в разведку!» Сейчас Козодоев сказал почти то же самое — и командир переменил решение:
— Пойдешь, сынок, — даже сынком назвал, как и хотелось Юрию. — Одевайся.
Юрий мигом натянул, даже без посторонней помощи, защитный костюм.
Позже ему виделось, как лежат они с Максимом Фатеевичем Козодоевым в московской лечебнице (только в московской, нигде больше), и уже на «ты» со старшим лейтенантом, уже по имени, а то и просто по отчеству друг друга величают: беда сблизила, перед смертью все равны, что старшина, что офицер — она званий не различает, чинов не спрашивает! Койки их стоят рядом, между койками белая тумбочка с телефоном! Телефон — единственное средство, связывающее их с миром. Во всем остальном — полная изоляция, как в лодке, которая ушла на глубину. Совсем недавно звонил «дед», Виктор Устинович Алышев, говорил:
— Сыночки, не падайте духом, держитесь! Вы же герои, такое сотворили, такое сотворили!.. Никто до вас не отважился на подобное. Скоро выйдет Указ о вашем награждении, родные мои…
Хороший он человек — «дед». И говорил трогательно. Хотелось, чтобы он продолжал и продолжал.
Юрий, разогревая сам себя, переполняясь жалостью и состраданием, уже взаправду поверил, что все так и происходит: не сон, не грезы, не вымысел, а самая настоящая реальность.
Ему виделось, как мимо его постели пробегает Нина. Чем-то озабочена, постоянно куда-то торопится — только шелестит ее домашняя свободная юбка и любистком пахнет. Нина часто мнет в ладонях привялые листики любистка. Запах въелся в поры ее рук, да и вся она пропахла им. Юрий старается поймать Нину, задержать ее, но она какая-то бестелесная, будто ветер. Пробегает мимо, дышит учащенно, гупает босыми пятками по полу. Или где-то возится за стеной, гремит конфорками плиты, стучит рубелем и каталкой: белье раскатывает. Вроде бы и не стирала, а катает?.. И вот она все-таки подошла, прислонилась щекой к его лицу. Затем порывисто сняла кофточку, расстегнула лифчик, высвободила продолговатые, очень белые и очень тугие груди с крупными сосками, похожими на плод шелковицы, попросила, задыхаясь:
