– Нет! Я ее обвиняю, – вмешалась Пудинг. – Я знала, с ней что-то не так, еще когда впервые ее увидела. Как можно не любить Алистера? Она, верно, с самого начала задумала его убить. С тех пор, как вышла за него замуж.
Сказав это, Пудинг безудержно разрыдалась.
– Клара! – резко крикнула Нэнси в сторону коридора, после чего экономка, которая явно находилась неподалеку, вошла и увела Пудинг.
Констебль Демпси посмотрел вслед девушке с выражением участия на лице, но опустил взгляд, заметив, что начальник наблюдает за ним.
Ирен вновь опустилась на стул, но сидела как на иголках, чувствуя себя голой. Нэнси стояла напротив со сложенными руками. Два полицейских обменялись взглядами.
– Пожалуй, на данный момент этого достаточно, – сказал Блэкман. – Мы еще увидимся, миссис Хадли и мисс Хадли. Уверен, это произойдет в ближайшее время.
Он вежливо кивнул каждой из них, но когда его глаза остановились на Ирен, та заметила, что его нынешний взгляд отличался от прежнего. В нем больше не было сочувствия. Зато в его глазах угадывались сомнения и подозрительность. Ирен вспомнила, как улыбнулась, открыв им дверь, вспомнила об изумрудном шарфе на шее и похолодела.
Камера в полицейском участке Чиппенхема была маленькой и тесной, с решетками на крошечном окне и грязным каменным полом, покрытым глубокими трещинами. Полицейский, сидевший в приемной, провел сюда Пудинг и доктора Картрайта, хотя каждая черточка лица старого служаки, казалось, выражала неодобрение. Медные пуговицы на его форме блестели, от него пахло гуталином, камфарой[66] и луком, и Пудинг была рада, что отец пришел вместе с ней. Было маловероятным, что ее пустили бы к брату одну. Полицейский устроил целое шоу, проверяя через смотровое отверстие в двери, не стоит ли за ней Донни, готовый наброситься на него из засады, а потом долго звенел ключами, открывая замок. Как только Пудинг и ее отец оказались внутри, он запер за ними дверь, и скрежет поворачивающегося в замке ключа заставил девушку содрогнуться. От параши шел сильный неприятный запах. Донни сидел на краю узкой кровати в той же рубашке и брюках, которые доктор Картрайт передал ему много дней назад. Они выглядели мятыми, несвежими, и первое, о чем подумала Пудинг, – это что Донни понадобится чертовски хорошо поработать мочалкой в ванной, когда он вернется домой. Ей было все еще никак не осознать, что он может не вернуться домой никогда.
– Привет, Донни, – поздоровалась она.
Ей не хотелось казаться напуганной, или мрачной, или чересчур веселой, поэтому она не знала, какой тон разговора выбрать. Наверное, самый обычный подходил лучше всего. Брат ответил быстрой улыбкой и встал, чтобы подойти к ней. Затем взял ладонь сестры в свою и вяло пожал.
– Привет, Пуд, привет, папа, – проговорил он, протягивая руку отцу, как делал всегда. Но на этот раз доктор Картрайт быстро и крепко обнял его, а отпуская, похлопал рукой по плечу. Донни не любил, когда его обнимали, хотя до войны не возражал против этого. На этот раз, однако, он не отстранился.
– Теперь мы можем пойти домой?
– Пока нет, Дональд. Боюсь, что нет. Но это произойдет скоро, надеюсь, – сказал доктор, и Пудинг услышала, как тяжело ему говорить неправду. – А пока придется подождать. Сначала ты должен предстать перед судьей.
– И судья скажет, что я могу вернуться домой?
– Мы надеемся на это, Донни. Мы надеемся на это.
Пудинг видела, как отец силился улыбнуться, но это у него не слишком хорошо получилось. В его глазах были отчаяние и скорбь. Донни медленно кивнул и сел на кровать.
– Раньше я любил ездить в Чиппенхем. Но здесь мне вовсе не нравится, – проговорил он.
– Конечно, – отозвался доктор Картрайт. – Я и не думаю, что это подходящее для тебя место, сынок.
