– Ты должна быть очень осторожна, Пудинг, и не разбрасываться обвинениями. А то потеряешь работу на ферме, – предупредил дочь доктор Картрайт. Пудинг не сказала ему, что уже обвинила миссис Хадли в присутствии полицейских, в присутствии Нэнси. У девушки засосало под ложечкой, когда она об этом вспомнила. – Но с другой стороны, – заметил отец, – это, пожалуй, было бы не так уж страшно. Возможно, нам стоит подумать о том, чтобы продолжить твое образование в каком-нибудь колледже. Подальше от всего этого.
Пудинг молчала, когда они шли к автобусной остановке, не задерживаясь, чтобы поесть, пройтись по магазинам или поглазеть на оживленную уличную жизнь, – нынешняя вылазка в город к этому не располагала. Она чувствовала осуждение отца, его страх за нее и за брата, и, в общем-то, сама с трудом могла вообразить, как Ирен Хадли – хрупкая, вечно усталая и неловкая – поднимает лопату и бросается с ней на Алистера. Начать с того, что было сложно даже представить ее покидающей дом и спускающейся к фабрике. Тем не менее она не любила покойного мужа и почти призналась в этом, успокаивала себя Пудинг, а потому с ней явно что-то не так. Эта женщина была единственным существом, у которого мог быть какой-то мотив. Пудинг глубоко вздохнула, пытаясь привести в порядок свои мысли, готовые вот-вот выйти из-под контроля. Она все сделает правильно, поклялась себе Пудинг. Девушку снова охватила дрожь, как в тот раз, когда дверь камеры закрылась за ними и ею овладел ужасный, невообразимый страх, что Донни никогда из нее не выйдет. Нет, она не может этого допустить.
Ей не хотелось думать о последствиях своего обвинения. Слова Хилариуса все еще были свежи в ее памяти, а потому во второй половине дня Пудинг занялась лошадьми Хадли, как делала это обычно, и по очереди проехалась на Бароне, Робине и Проказнице. К вечеру она с трудом держалась на ногах и была такой же потной, как лошади. Затем она тщательно вытерла их, положила им корм и отправилась в сарай для сбруи, где принялась чистить уздечки, все время бросая тревожные взгляды в сторону дома, ожидая увидеть Нэнси или Ирен Хадли, которые идут к ней, чтобы прогнать навсегда. Каждый раз, когда дверь открывалась или закрывалась, ее сердце екало. Но ни одна из них так и не появилась, и ей оставалось лишь спрашивать себя, знают ли они вообще, что она продолжает работать. Может, они решили, что она добровольно ушла с фермы после своего сенсационного выступления. Девушка посидела некоторое время, размышляя, не следует ли каким-то образом объявить о своем присутствии, но тут ей пришла в голову мысль, что оно очевидно, поскольку не было сделано никаких других распоряжений, касающихся ухода за лошадьми. Оставалось лишь смириться с тем, что ее вспышку просто проигнорировали. Никто не принял сказанного всерьез. Никто ее не принимает всерьез. Пудинг отправилась подметать каретный сарай и нашла ласточкино гнездо, которое упало со стропил и разбилось о брусчатку. Три голых птенца лежали мертвыми среди обломков. Их крупные желтые клювики были настолько трагическими и клоунскими одновременно, а Пудинг чувствовала себя настолько бессильной, что она не выдержала и залилась слезами.
Вечером девушка поплелась к дому, взбираясь на холм и наблюдая, как под подошвами ее больших сапог исчезают ромашки. Пудинг не знала, радоваться или расстраиваться из-за того, что цветы как ни в чем не бывало выпрямлялись, едва она проходила мимо. Девушка остановилась и намеренно вдавила каблуком в дерн очередной цветок, когда какое-то движение в лесу привлекло ее внимание. Испуганная, она стала вглядываться в тени под деревьями и переплетенные ветки подлеска и затем увидела женщину в грубой крестьянской одежде – длинной юбке, изорванной о колючки, и блузке без воротника с закатанными рукавами, – со знакомой копной волос, скрывающей лицо. Пудинг не потрудилась ее окликнуть – она знала по опыту, что не получит ответа. Но тут раздался звук хрустнувшей ветки, и ниже себя на склоне холма она заметила другое движение. Присмотревшись, Пудинг увидела человека, идущего прочь в противоположном направлении. Она не могла как следует его разглядеть, мужчина был высоким, угловатым и шел ровной, торопливо-смиренной походкой, в которой ощущалась какая-то обреченность. Возможно, один из Таннеров. Пудинг подождала, пока они оба не оказались вне поля зрения, и пошла дальше, размышляя о связывавшей их тайне, о другом мире, в котором они жили, настолько отличном от ее собственного. Мире тайных встреч в летнем лесу, мире, в котором ты кому-то нужна и твой брат не сидит в тюрьме, ошибочно обвиненный в убийстве одного из самых любимых тобой людей. Внезапно она почувствовала приступ зависти, напоминающей жгучий голод.
