Крис встречается взглядом с Себастьяном и отползает назад, к стене. Тот по-хищнически улыбается, подходит к нему и хватает за ногу, вырывая крик. Наследник империи рывком переворачивает Кристофера на живот и садится сверху.
– Я буду доволен, если ты будешь кричать, птенчик.
Себастьян проводит пальцами по пернатой спине, но разворачивается в другую сторону.
– Отец запретил выдирать тебе перья, но я знаю массу других развлечений.
Он хватает лодыжку Криса и проводит пальцем по стопе.
– Ты очень разозлил нас, когда сбежал, Крис. Непослушная, гадкая птица.
После этих слов на стопе Кристофера появляется порез. Крис кричит, срывая горло. Потом снова и снова, пока не хрипнет; плачет, пока слезы не кончаются. Себастьян вновь вскрывает старые шрамы на спине, чтобы Крис не забывал, чего у него нет. Но единственное, что он добивается этим, – гнева Кристофера. Он его не демонстрирует, но хорошо помнит тот день: он вспоминает его кусками, но вот они собираются в единую мозаику. Крылья… Да кому нужны крылья, если в тот день у него отобрали что-то более ценное? Боль заставляет воспоминания вернуться, и он задыхается.
Физическая боль – ничто по сравнению с осознанием, что именно натворило семейство Олдриджей. Его няня. Единственный человек, который любил его просто так, даже зверочеловеком, мертв. И все из-за того, что она пыталась спасти его, уберечь от того будущего, в котором он трепыхается прямо сейчас. Он не помнит выстрела, не помнит крика женщины, не помнит ничего из этого, но воспоминания поднимаются словно шторм. Единственное, что он может себе сейчас позволить, – это слезы, которые Себастьян принял бы за демонстрацию физической боли. О, ему они понравятся!
Себастьян не останавливается, кажется, целую вечность. Кристоферу кажется, что прошло множество часов, и спустя все это время он чувствует пинок, слышит приказ встать, который звучит в его голове слишком глухо. Нужно подчиниться. Раны на ступнях играют новыми красками боли, пока Олдридж-младший приглашает семейного ветеринара. Тот, кажется, совсем не удивляется, что его приводят не к животному. Естественно, у Олдриджей не он один такой. Иногда Кристофер видел зверолюдей-рабов, а уж брат менял их так часто, что Крис даже не запоминал их лиц.
Естественно, семейный ветеринар Олдриджей не лечит животных. Он занимается такими же игрушками, как Крис. В его глазах Кристофер не видит чего-то важного и понимает лишь спустя секунду: этот человек не видит в нем такого же человека, личность. Он действительно относится к зверолюдям как к животным. Просто животным, что чуточку умнее обычных. Кристофер понимает, что не хочет попадать в его руки. Если бы у него только был выбор!
Ветеринар ничего не спрашивает, он вообще ничего не говорит, только хватает его за холку, сжимая перья и волосы в пальцах, ставит на четвереньки. В этот раз Крис инстинктивно вырывается, кусает медика за руку. Он не хочет! Это уже слишком. С губ срываются хриплые стоны:
– Нет, нет, нет…
Его мольбу прерывает Себастьян, схвативший его за волосы и встряхивающий с такой силой, что Кристофер, кажется, теряет ориентацию в пространстве.
– Еще раз взбрыкнешь, и я попрошу провести тебе удаление зубов, которыми ты так здорово орудуешь. И кто тебе вообще разрешал говорить? Уже забыл, что велел твой хозяин?
Крис всхлипывает и затихает, а Себастьян швыряет его обратно медику. Тот вновь ставит его на четвереньки, встряхивая за холку, – это чертовски больно. Врач умело вставляет в рот уздечку, нажимая пальцами на болезненные точки челюсти, застегивает ее на затылке, совсем не заботясь, попали ли в нее волосы. Крис не знает, куда деть язык, который упирается в холодный металл.
– Многие кусаются при осмотре, особенно в первый раз. Надеюсь, вы не против, господин Себастьян?
Себастьян лишь хмыкает.
– Конечно же я не против.
Крис не планирует больше кусаться. Он хочет остаться с зубами, и Себастьян это знает, но ему просто нравится наблюдать унижения Криса. Раньше Кристофера всегда осматривал обычный врач, так что он понятия не имеет, что ожидать от этого.
Ветеринар, а точнее сказать палач, быстро осматривает оперение, приподнимая чуть ли не каждое перышко, обрабатывает раны, не заботясь о том, чтобы быть аккуратным. На спину приходится накладывать швы. Ни о какой анестезии речи и не идет, Кристофера просто держат, чтобы он не вырывался. Слез не остается, он молча терпит, опустив голову. Ему хочется отключиться, но тело, привыкшее к боли, его не отпускает.
Крис глотает слезы боли и унижения, которые могли бы стечь по его щекам. Себастьян прекрасно понимает, насколько все это хуже для горделивого брата, чем любая физическая боль. Его лицо искажает надменная усмешка.
– Он уже прошел половое созревание. Предыдущие таблетки, что он пил, больше не подойдут. Перья в отличном состоянии, и, судя по всему, гормоны уже успели стабилизироваться.
Себастьян отмахивается.
– В таблетках в любом случае нет смысла.
