— Потому что ты всегда это делаешь, — тихо сказала я, — после каждого неудавшегося романа. Приходишь ко мне, чтобы зализать раны, восстановить пошатнувшееся самолюбие, потому что я никогда не обижаюсь. Ничего не требую от тебя и не вспоминаю, как забывал ты о своих обещаниях. Потом ты снова влюбляешься и уходишь. Идёшь дальше. А я остаюсь ни с чем.
Я со вздохом уставилась на свой свитер. Вот я сама и ответила на свой вопрос. И снова спасибо Томасу, что открыл мне глаза. Меня и в правду можно было только хотеть. Хотеть, дружить, выпивать. Какой угодно способ скоротать время, но не любить.
— Ты сама отпускаешь меня, — печально отозвался Макс, вырывая меня из задумчивости, — не просишь остаться. Никогда. Я хотел попробовать снова, ты знаешь. Но ты сама велела мне уходить.
— Ты любишь Вику?
— Да. Да, люблю.
— Тогда иди к ней! Не смей давать ей повод усомниться в тебе! Я не хочу пока принимать тебя назад! — Почти шутливо приказала я. Он ушёл, а я переоделась и нырнула под одеяло, потушив свет.
Но мне вдруг стало так одиноко, так неуютно в собственном доме, где за стенкой две влюблённые парочки ворковали между собой. Влюблённые по-настоящему, влюблённые в плоть и кровь, готовые просыпаться рядом с нечищеными зубами и помятыми лицами, влюблённые в души, а не как я. Поломанная и никому не доверяющая. Нас с Адрианом предавали одинаково сильно и много. Только для него любовь осталась доступна, а для меня чувства стали чем-то сродни увлекательной азартной игры, в которой я непременно должна была выиграть.
Когда я шла по коридору мимо кухни то, бросив мельком взгляд на Адриана с Алиной и на Макса с Викой, поняла, что в глубине души хотела бы, чтобы у меня было, как у них.
Взаимно. Пылко. Искренне.
Леденящая кровь ночная стужа сковала мне лёгкие. Поплотнее закутавшись в пальто, под которым были лишь пижамные штаны и тонкая майка, я побежала в кофейню, перепрыгивая через образовавшиеся сугробы. На подступах к тёплому помещению и горячему шоколаду, меня догнал Томас.
— Больше не отрицай, что живёшь тут! — Выкрикнула я, заскакивая внутрь. Пока Мария, работавшая в ночную смену и уже нисколько не удивлявшаяся, что мы могли заявиться к ней в любое время суток, делала мне шоколад, меня всю трясло от холода.
— Ну и что случилось? Что за потребность выбегать из дома почти голой и пить горячий шоколад в два часа ночи? — Поинтересовался Томас, усаживаясь рядом со мной за столик.
— Хотела убраться оттуда, — проклацала зубами я, изучая большой мягкий темно-синий свитер, который так здорово подсвечивал полусонные глаза Томаса, — я разбудила тебя?
Вместо ответа телохранитель задрал рукав, показав мне своё широкое запястье, на которое был надет браслет, похожий на фитнес-трекер.
— Он вибрирует каждый раз, когда ты переступаешь порог квартиры, и прекращает, когда я оказываюсь на определенном расстоянии от тебя. И не вздумай искать на себе датчик слежения, поняла?! Ты все равно не найдёшь.
Я только закусила губу, пытаясь скрыть любопытство.
— Очень в духе моего семейства. Сначала выгнать, а потом велеть охранять, — проворчала я, размешивая ложкой долгожданный обжигающе горячий напиток.
— Агат, что они тебе сделали? Это какой-то затянувшийся подростковый бунт или все правда? — Тихо спросил Томас, неотрывно глядя на меня. И под этим пристальным, невозмутимым, ни разу за все время не осудившим взором, я собралась с духом и повела плечом так, что пальто сползло с него, выставляя на свет божий мое уродство. Шрам охотно впитал в себя весь холод этой ночи, и озноб прошиб меня от лопатки до пояса.
И я ему рассказала.
Рассказала, как после отвратительной лжи, которую преподнёс Артур нашим родителям за завтраком, отец схватил Адриана своей тяжёлой рукой за шиворот и потащил к себе в кабинет. Как я сидела за столом и не могла пошевелиться от оцепенения, сковавшего меня по рукам и ногам. А еще два года назад любимый старший брат, только что избавившийся разом от двоих наследников, смотрел на меня с победной улыбкой, едва ли скрываемой за наигранно-праведным ужасом, дежурившим на лице. Мать медленно обогнула стол и, обдав меня ароматов своих сладких с горечью духов, длинным указательным пальцем подняла мое лицо к себе.
— Я всегда знала, что ты вырастешь потаскушкой, но, что ты опустишься до инцеста, даже я не могла предположить, — прошипела она.
— От чего же? Раньше тебя не сильно заботило мое воспитание, — возразила я. Мать размахнулась и со всей своей любовью дала мне пощёчину. Я не почувствовала боли, потому что в тот момент со второго этажа раздался оглушительный вопль Адриана, которого, судя по грохоту, воспитывал отец.
Я сорвалась с места и кинулась наверх. Его боль — это моя боль. Слезы уже застилали мне глаза, когда я распахнула дверь кабинета, где подле потрескивающих в камине дров, отец хлестал моего близнеца. Удары в хаотичном порядке обрушивались на спину, руки и поясницу. У Адриана, в ужасе оглянувшегося на мой крик, был рассечен висок.
