Убежденный в том, что отправлюсь в путь на следующее утро, я ложусь спать со сладостным чувством облегчения. Теперь пауки, ткущие паутину между балок на потолке, не будут для меня дурным предзнаменованием. Когда все уже казалось потерянным, там, – каким же далеким мне кажется все это теперь, – там мне удалось разрубить законные узы, а успех псевдоромантического концерта для кино помог мне выйти из лабиринта. И вот я наконец на пороге той земли, которую выбрал, и у меня с собой все необходимое для работы на долгое время. Но из смутного суеверия, в силу которого следует допустить вероятность самого худшего, дабы предотвратить и отдалить его, я воображаю себе, что в один прекрасный день устану от того, за чем пришел сюда, или, написав какое-нибудь произведение, вдруг почувствую желание вернуться туда, хотя бы для того, чтобы его издать. Но, даже зная, что я всего лишь притворяюсь, будто принимаю то, чего на самом деле не принимаю, я испытываю самый настоящий страх: страх перед тем, что я только что увидел и выстрадал, тяжесть чего прочувствовал. Страх перед тисками, перед bolge[178]. Я не хочу изготовлять плохую музыку, отдавая себе отчет в том, что изготовляю плохую музыку. Я бегу от бесполезных занятий, от людей, разговаривающих лишь затем, чтобы оглушить себя, от пустых дней, от бессмысленных жестов, от этого над всем нависающего Апокалипсиса. Мне не терпится снова почувствовать ветер между моих бедер, мне не терпится снова погрузиться в студеные потоки Больших Плоскогорий, чтобы перевернуться там, под водой, и увидеть, как окружающее меня живое стекло становится светло-зеленым в лучах зарождающегося дня. И прежде всего, конечно, мне не терпится всем телом прильнуть к Росарио, и почувствовать тепло ее тела, и почти с болью ощутить, как забьется во мне желание… Я улыбаюсь, думая о том, что мне удалось ускользнуть от Гидры, сесть на Корабль Арго, а та, что обозначается знаком Волос Вероники, должно быть, на склонах холма, к которому подступили воды потопа, в эту пору, когда миновали дожди, собирает травы и растирает их в сосудах, превращая в пузырящиеся снадобья; а потом ставит их вызревать под свет луны и на холодную предутреннюю росу. Я возвращаюсь к ней, еще яснее, чем прежде, понимая, что люблю ее; потому что я прошел новые испытания, потому что вокруг я видел лишь лицедейство и притворство. И, кроме того, возникает еще один вопрос, исключительно важный для моего странствия по царству этого мира: в конечном счете на него есть один-единственный ответ, и тут нет дилеммы, – я хочу знать, могу ли я сам располагать своей жизнью или другие будут располагать ею, превратив меня в первого или последнего гребца на галерах в зависимости от того, как я решу: жить самому по себе или служить им. В Святой Монике – Покровительнице Оленей до тех пор, пока глаза мои будут открыты, мои часы будут принадлежать мне. Я сам буду хозяином своих шагов и смогу направить их куда захочу.
<p>XXXVIII</p>(9 декабря)
