Провожающий меня мальчик указывает мне на дом, говоря, что здесь помещается новый постоялый двор, и я останавливаюсь, испытывая одновременно боль и удивление: в этих толстых стенах, под этим потолком, с которого свисали колыхавшиеся под ветром травы, провели мы однажды ночь над телом отца Росарио. Здесь, в огромной кухне, я приблизился к Твоей женщине, в первый раз смутно ощутив то значение, которое она будет иметь в моей жизни. А теперь нам навстречу выходит дон Мелисио, а его «донья», черная карлица, выхватывает из рук провожающих меня мальчишек три чемодана и водружает их все себе на голову, будто ничего не весят все мои книги и бумага, которыми они набиты до отказа, так что лопаются ремни, – и идет прочь, во двор, выкатив от натуги глаза. Комнаты выглядят по-прежнему, правда, нет уже на стенах наивных старых картинок. Во дворе все тот же кустарник, а в кухне – тот же пузатый кувшин, над которым тогда гулко, как в нефе собора, звучали наши голоса. Но просторный передний зал переделан в столовую и лавку в одно и то же время; по углам здесь лежат мотки веревок, а на полках – банки с порохом, бальзамом и растительным маслом, да еще лекарства в пузырьках необычной формы, словно предназначенные для болезней иных времен. Дон Мелисио поясняет мне, что он купил дом у матери Росарио, которая отправилась со своими незамужними дочерьми к сестре, живущей по ту сторону Анд, в одиннадцати или двенадцати днях пути отсюда. И я еще раз подивился естественности, с которой здешние жители относятся к широкому миру, отважно пускаясь в путешествия по воде и по суше, лишь перекинув через плечо свернутые гамаки; они не испытывают при этом свойственного цивилизованному человеку страха перед расстояниями, которые их отсталые средства передвижения делают огромными. Поставить себе жилище на новом месте, перейти из устья реки в верховья, перебраться жить на другой край долины, которую и пройти-то можно лишь за несколько дней, – в этом для них заключено понятие свободы, и мир оттого предстает им лишенным оград, вех и границ. Земля здесь принадлежит тому, кто захочет ее взять, огнем и мачете расчистит берег реки и возведет на этом месте хижину на четырех шестах; и вот уже это ферма, и носит она имя того, кто провозгласит себя ее хозяином, подобно тому как делали в былые времена конкистадоры, читая при этом «Отче наш» и бросая по ветру ветки. Не знаю, становятся ли они богаче от этого, но в Пуэрто-Анунсиасьон всякий, кто не считает себя обладателем тайны золотого месторождения, чувствует себя землевладельцем.
