Всегда чрезвычайно внимательная к собственному благополучию, превыше всего ставящая собственные удовольствия и страстишки, Муш представлялась мне настоящей, ярко выраженной буржуа. Однако сама она называла буржуем – высшее оскорбление – всякого, кто пытался противопоставить ее критериям нечто так или иначе связанное с какими-нибудь обязательствами или неудобными для нее принципами, противопоставить нечто такое, что не допускало определенных вольностей в физических отношениях, считалось с религиозными устоями или просто призывало к порядку. И поскольку мое намерение не позориться перед Хранителем и, в конечном счете, перед собственной совестью вставало на ее пути, такое намерение следовало, по ее мнению, квалифицировать как посредственное. Она поднялась во весь рост на кровати – растрепанные волосы падали ей на лицо – и, в ярости сжав свои маленькие кулачки, поднесла их к моим вискам. Такой я видел ее впервые. Она кричала, что желает оказаться в Лос-Альтос как можно раньше; что горная прохлада необходима ей, чтобы оправиться; что именно там следует нам провести остаток моего отпуска. Одно название Лос-Альтос привело меня в бешенство – я вспомнил ту подозрительную заботу, какой окружила мою приятельницу художница-канадка. Ссорясь с Муш, я всегда был осторожен в выражениях, но в этот вечер я со злорадством смотрел на нее, такую некрасивую при свете керосиновой лампы, и испытывал нездоровую потребность ранить ее, желая выместить всю старую, скопившуюся в глубине моего существа злость. Я начал с того, что оскорбил канадку, и это подействовало на Муш так, словно ее укололи докрасна накаленной булавкой. Она отступила на шаг назад и вдруг швырнула в меня флягу с водкой, едва не угодившую мне в голову. И тут же, сама испугавшись того, что сделала, она повернулась, точно в раскаянии протягивая руки мне навстречу. Но поздно; ее выходка словно разрушила что-то, до сих пор меня сдерживавшее, и я крикнул Муш, что не люблю ее, что не могу больше выносить ее присутствия и что даже тело ее мне противно. Должно быть, так ужасно, так непривычно звучал удививший даже меня самого мой собственный голос, что Муш выбежала во двор, точно боясь, как бы я не перешел от слов к делу.
Но она забыла о том, что во дворе грязно, и, поскользнувшись, с разбегу шлепнулась в лужу с черепахами. Под ее руками мокрые панцири зашевелились, словно доспехи воинов, которых засосала трясина. Объятая ужасом, Муш пронзительно закричала, и тут же проснулись замолкшие было собаки. Под аккомпанемент небывалого по размаху концерта, который подняли разбуженные псы, я втащил Муш в комнату, скинул с нее провонявшее тиной платье и куском грубого полотна смыл с ее тела грязь. Потом, дав ей хороший глоток водки, укрыл получше на своей раскладушке и вышел на улицу, не обращая внимания на ее рыдания и призывы. Мне хотелось – нет, мне было просто необходимо – забыть о ней хотя бы на несколько часов.
