В огромном доме о восьми окнах, забранных решетками, продолжала свою работу Смерть. Она была здесь повсюду, усердная и заботливая; она водворила пышность в доме, руководила плачем, зажигала свечи, следя за тем, чтобы все селение разместилось в заставленных скамьями просторных помещениях, двери которых были распахнуты настежь, и чтобы все могли наблюдать за делом ее рук. На катафалке, покрытом старым, тронутым молью бархатом, уже возвышался гроб, еще хранивший звонкий перестук молотка, гроб, сколоченный грубыми серебристыми гвоздями и только что принесенный сюда плотником, который никогда не снимал точной мерки с покойника, потому что его предусмотрительная память прочно хранила размеры каждого жителя деревни. Из темноты ночи появлялись цветы, распространявшие удушливый аромат; цветы, которые срезали во дворах или с кустов, растущих в горшках на подоконниках; цветы, принесенные из садов, уже захваченных сельвой: туберозы и жасмин с тяжелыми лепестками, лесные лилии и восковые магнолии были собраны в букеты и перетянуты лентами, которые вчера еще украшали пышные праздничные прически. В прихожей и в гостиной стояли мужчины и разговаривали серьезно и тихо; а в спальне молились нараспев женщины, одержимо повторяя: «Да хранит тебя господь, Мария всемилостивая; да пребудет он с тобою, благословенная…»
Шелест молитвы поднимался из темных углов, из-за изображений святых и от четок, свисавших с балок; он поднимался, рос и опадал равномерными, мягкими волнами, словно шелестящий камешками морской прибой. Все зеркала – в их глуби жил покойный – были завешены крепом и холстом. Несколько человек из числа местных знаменитостей – Боцман, Алькальд, Учитель, Ловец Тунца и Кожевенник – склонились над гробом, предварительно побросав окурки в шляпы. В этот момент какая-то девушка, худая, вся в черном, пронзительно вскрикнула и, словно в конвульсиях, упала на пол. Ее вынесли из комнаты на руках. Теперь к гробу подходила Росарио. В трауре с ног до головы, с гладко зачесанными блестящими волосами и побелевшими губами, она показалась мне потрясающе красивой. Она посмотрела вокруг расширившимися от слез глазами и вдруг, словно пораженная в самое сердце, сжав пальцы у рта, издала долгий нечеловеческий вопль – так кричит раненное стрелой животное, или роженица, или одержимый – и обхватила гроб руками. Хриплым прерывающимся голосом она стала говорить, что разорвет на себе одежды и выцарапает себе глаза; что не хочет больше жить и бросится в могилу и что пусть ее засыплют землей. Ее хотели оторвать от гроба, но она яростно сопротивлялась и на таинственном, наводящем ужас языке угрожала тем, кто пытался отцепить ее пальцы от черного бархата; слова ее будто поднимались из глубин пророчеств и ясновидения. Сотрясаясь в рыданиях, она говорила о великих несчастьях, о конце света, о Страшном суде, о бедствиях и искуплении. В конце концов ее увели из комнаты, увели в полуобморочном состоянии – ноги Росарио волочились по земле, а волосы растрепались. Ее черные чулки порвались, ноги в наспех подкрашенных туфлях со стесанными каблуками тащились по полу носками внутрь и произвели на меня страшное, раздирающее душу впечатление. Но гроб уже обнимала следующая сестра… Потрясенный силой этого горя, я неожиданно подумал об античной трагедии. В таких многочисленных семьях, где в сундуках на каждого было запасено траурное платье, смерть была вещью довольно обычной. Матери, которым приходилось много рожать, часто вспоминали о ее существовании. Но эти женщины, которые знали, как облегчить участь умирающего, которые с детских лет умели одевать покойников, завешивать зеркала и читать подходящие к случаю молитвы, эти самые женщины протестовали против смерти в силу обычая, шедшего из очень далеких времен. Это был своеобразный протест, протест отчаянный и угрожающий, носивший характер почти магического заклинания, протест против присутствия Смерти в доме. Рыдания этих крестьянок над мертвым телом напоминали плач хоэфор[112], их густые волосы развевались, словно черные вуали, и падали на лица – точь-в-точь царские дочери, воющие троянки, изгнанные из горящих дворцов. То безысходное отчаяние, тот восхитительный драматизм, с каким девять сестер – их было девять – одна за другой появлялись из правой и левой дверей, подготавливая выход Матери, которая и была несравненной Гекубой[113], клянущей свое одиночество, рыдающей над развалинами родного дома и сетующей на то, что она потеряла своего божественного властелина, – все это заставило меня заподозрить, что немало здесь было от театрального искусства. Стоявший рядом со мной один из родственников заметил в неподдельном восхищении, что эти женщины неплохо оплакивают покойника. И тем не менее я чувствовал, что все это захватило меня, словно разбудив во мне смутные воспоминания о погребальных обрядах, которые свершались людьми, жившими многие сотни лет до меня. И откуда-то из глубины моей памяти всплыли стихи Шелли, все время повторяющийся рефрен:
